Промышленный НЭП (СИ)

— Но дифференциация доходов… — начал Каганович.
— Да, дифференциация доходов увеличивается, — кивнул я. — Но разве это противоречит ленинскому принципу «от каждого по способностям, каждому по труду»? Тот, кто работает лучше, должен получать больше. Это основа социализма.
Каганович, явно недовольный ответом, продолжил:
— А что насчет использования наемного труда в колхозах? Появление богатых колхозов неизбежно приведет к эксплуатации бедных. Разве это не возрождение классовых противоречий?
  
— В нашей модели исключена возможность использования наемного труда, — парировал я. — Все работы выполняются членами колхоза или МТС на договорной основе. Никто не может нанять батрака и присваивать продукты его труда.
Наркомзем Яковлев, до сих пор молчавший, вмешался:
— Вопрос действительно принципиальный, товарищи. Но давайте оценивать результаты по практике, а не по теоретическим схемам. Если эксперимент товарища Краснова дает увеличение производства сельхозпродукции, повышение урожайности, улучшение жизни колхозников, разве это плохо? При этом основы советского строя не затрагиваются.
Молотов, сидевший рядом с Кагановичем, нахмурился:
— Лазарь Моисеевич поднимает важный вопрос об идеологических основах нашего строительства. Нельзя механически переносить методы промышленности на сельское хозяйство. Деревня имеет иную классовую структуру, иные традиции.
— Совершенно верно, товарищ Молотов, — согласился я. — Потому мы и не переносим механически, а адаптируем принципы, доказавшие эффективность в промышленности, к специфике сельского хозяйства. Социалистическое соревнование, хозрасчет, материальное стимулирование, все это работает и в промышленности, и в сельском хозяйстве, но с учетом особенностей.
Каганович не сдавался:
— Мы наблюдаем очевидный уклон в сторону индивидуализма, товарищ Краснов. Вы поощряете частнособственнические инстинкты крестьянства, которые мы десятилетиями пытались преодолеть!
— Товарищ Каганович, — я старался говорить спокойно, хотя внутри все кипело, — вы ошибаетесь. Мы не поощряем индивидуализм, а направляем естественное стремление человека к улучшению жизни в русло коллективных интересов. Колхозник знает: чем лучше работает коллектив, тем лучше живет каждый член коллектива. Это и есть подлинный коллективизм, а не уравниловка.
— Вы процитировали Ленина о принципе «от каждого по способностям, каждому по труду», — не отступал Каганович. — Но забыли, что Владимир Ильич также говорил о необходимости преодоления мелкобуржуазной стихии в сельском хозяйстве!
— Не забыл, товарищ Каганович, — возразил я. — Но мелкобуржуазная стихия преодолевается не административными методами, а созданием экономических условий, когда коллективный труд становится выгоднее индивидуального. Что мы и делаем.
Дискуссия продолжалась еще около часа. Каганович и Молотов нападали, я отбивался, приводя конкретные факты и цифры. Наркомзем Яковлев занимал промежуточную позицию, признавая положительные результаты эксперимента, но выражая опасения относительно его идеологической чистоты.
В конце заседания Молотов, как председательствующий, подвел итоги:
— Эксперимент товарища Краснова показывает определенные положительные результаты в повышении производительности труда и увеличении производства сельхозпродукции. Это важно. Однако возникают серьезные вопросы идеологического характера. Мы не можем допустить возрождения кулачества или подрыва основ колхозного строя. Предлагаю создать специальную комиссию для постоянного контроля за ходом эксперимента и оценки его соответствия линии партии. Товарищ Каганович возглавит эту комиссию.
Я понимал, что это означает серьезные проблемы. Каганович сделает все возможное, чтобы дискредитировать эксперимент и доказать его «идеологическую вредность». Но отступать было некуда.
После совещания Яковлев отозвал меня в сторону:
— Осторожнее, Леонид Иванович, — тихо сказал он. — Каганович настроен решительно. Будет искать любые зацепки, чтобы обвинить вас в правом уклоне. Убедитесь, что на экспериментальных участках все безупречно с идеологической точки зрения.
— Спасибо за предупреждение, Яков Аркадьевич, — ответил я. — Но отступать не собираюсь. Результаты говорят сами за себя. Если эксперимент докажет свою эффективность, даже Каганович не сможет его остановить.
— Не будьте так уверены, — покачал головой Яковлев. — В нашей стране идеология часто перевешивает экономику.
В тот же вечер я отправил телеграмму Орджоникидзе, кратко информируя о совещании и создании комиссии Кагановича. В ответ получил лаконичное: «Продолжайте работу. Результаты важнее слов. Ваш С. О.»
На следующий день я вернулся в Рязанскую область. В колхозе «Красный путь» мне предстояло проверить, как идет внедрение хозрасчетных бригад и новой системы оплаты труда.
Председатель Фирсов встретил меня уже не с настороженностью, а с нескрываемым энтузиазмом:
— Извините, Леонид Иванович, что сомневался в вашей системе, — признался он, когда мы обходили поля. — Результаты поразительные. Колхозники работают совсем иначе. Раньше приходилось чуть ли не плеткой гнать на поле, а теперь сами встают до рассвета.
Мы остановились у участка, где работала бригада Семенова. Десять человек методично обрабатывали всходы, ни на минуту не прерывая работу. Вечная невеселость труда, знакомая мне по колхозам центральной России, исчезла. Колхозники переговаривались, иногда смеялись, но главное, работали с видимой заинтересованностью.
— Эта бригада у нас передовая, — пояснил Фирсов. — За первый месяц перевыполнили план на тридцать два процента. Получили премиальные. Теперь остальные тянутся за ними, не хотят отставать.
— А как с приусадебными участками? — спросил я. Этот вопрос волновал меня особенно, зная о трагедии голода, разворачивавшейся в СССР из-за коллективизации.
— Стараемся не ущемлять, — ответил председатель. — Если колхозник выполняет норму в общественном хозяйстве, имеет право свободно распоряжаться своим участком.
Я задумчиво кивнул. Это разумно. Приусадебные участки служили страховкой от голода, особенно в период становления колхозов. К тому же они давали крестьянам психологическое ощущение хоть какой-то собственности.
Посетив еще несколько экспериментальных колхозов, я убедился: наша модель работает.
Там, где внедрили хозрасчет, материальное стимулирование, новую систему организации труда, результаты превосходили все ожидания. Посевные работы шли с опережением графика, качество обработки земли значительно улучшилось, настроение колхозников изменилось к лучшему.
В машинно-тракторной станции под руководством Кулагина также наблюдался прогресс. Трактористы и механизаторы, получив материальную заинтересованность в результатах труда, стали работать совсем иначе. Выработка на трактор выросла на тридцать два процента, расход горючего снизился на двадцать один процент, количество простоев из-за поломок уменьшилось в три раза.
Однако не обошлось и без проблем. В некоторых колхозах возникло сопротивление новой системе. Особенно со стороны тех, кто привык получать свою долю независимо от трудового вклада. Кое-где пришлось столкнуться с саботажем, когда намеренно усложняли учет, искажали отчетность, срывали внедрение хозрасчета.
В колхозе имени Калинина, куда по настоянию районного партийного руководства тоже распространили эксперимент, дела шли особенно тяжело. Председатель, Глухов Семен Палыч, придерживался старых методов управления и внутренне сопротивлялся новшествам.
— У нас не завод, товарищ Краснов, — сердито говорил он, когда я пытался объяснить принципы хозрасчета. — Колхозники народ темный, счету не знают. Какой с них спрос?
  
— Не надо недооценивать людей, Семен Палыч, — возразил я. — Крестьянин прекрасно понимает, что выгодно, а что нет. Дайте ему правильные стимулы, и он горы свернет.
— Может, оно и так, — не сдавался Глухов. — Только партия нам велит мелкобуржуазные пережитки изживать, а не поощрять. А ваша система на что нацелена? На личную выгоду!