Лед (СИ)
Ветер, привычный для Южного океана, здесь стихал, зажатый берегами, и слышен был только треск льда и далёкий плеск воды. Берега бухты представляли собой смесь каменных обрывов и ледниковых языков, сползающих прямо в море. Иногда от этих языков с грохотом откалывались огромные глыбы льда — тогда бухта наполнялась эхом, словно из пушки стреляли. Когда лёд падал в воду, казалось, будто рушится весь мир. Волна от глыбы прокатывалась до самого нашего борта, и сердце сжималось не выбросит ли нас на скалы.
Мы осторожно вошли внутрь. Почти отвесные края ледника сомкнулись за кормой. Где-то в глубине бухты плавала группа китов — огромные тени под водой, их фонтаны поднимались в холодное небо. Несмотря на суровость, бухта жила. Кроме китов, у берегов кишели тюлени и пингвины. Но самое главное, в бухте никого не было! Ни английской «Виктории», которую я подозревал в том, что она нас обогнала, ни норвежского «Фрама», о передвижении которого мы так ничего толком и не узнали. Мы оказались тут первыми!
Я встал на носу и снял меховую шапку.
— Ну что, господа, дошли! Вот она, Китовая!
Экипаж молча смотрел на суровый берег. Здесь не было ни людей, ни следов цивилизации — только лёд, снег и море. Но каждый понимал: это место станет нашим приютом, нашей опорой перед рывком к самому краю мира.
Корнеев перекрестился.
— Дошли слава богу. Самое трудное позади, а значит и дальше дойдём.
Мы бросили якорь, и «Вега» застыла в ледяной тишине бухты, готовясь к новой главе нашего пути.
Глава 16
Разгрузка экспедиционного корабля заняла больше недели. Вельботы без устали сновали между «Вегой» и покрытым льдом побережьем, перевозя грузы, людей и собак. В Китовую бухту было доставлено сто двадцать семь гренландских ездовых, так как на борту «Веги» к концу похода естественным путем появились щенки. К следующей Антарктической весне новое поголовье собак уже можно будет ставить в упряжку, что меня особенно радовало.
Оказавшись на льду, собаки и инуиты радовались как дети, и те, и другие натерпелись в пути столько для себя непривычного, что холодная Антарктида казалась им раем и возвращением домой. У Тупуна шалел глаз, от обилия дичи, которую можно было почти без проблем добыть. Если тюлени ещё как-то опасались людей, то пингвины бесстрашно подходили к нам, разглядывали странных, покрытых мехом существ, щёлкали клювами и издавали крики, похожие на ослиное ржание. В самой бухте хватало китов, их фонтаны время от времени выстреливали над холодной поверхностью моря, и иногда мы даже подсчитать их не могли. Заготовка мяса началась немедленно, наши припасы были ограничены, а в холодном климате собакам требовалось что-то посытнее, чем сушенная треска, в когда-то спокойной и мирной Китовой бухте потоком полилась кровь.
Пока матросы и кочегары грузили и выгружали припасы с корабля, пока инуиты, соскучившиеся по охоте истребляли поголовье местных ластоногих и пернатых, остальные члены экспедиции незамедлительно приступили к постройке зимовья, которое было решено устроить в пяти километрах от побережья.
Заказанный мною в Петербурге разборный дом был собран уже на месте зимовки и его строительство заняло шесть дней. В общих чертах он напоминал зимовку американской экспедиции в Гренландию, в которой мне когда-то довелось поучаствовать, но с некоторыми изменениями. Дом имел размер восемь на пять метров в длину и ширину, высота от конька крыши до пола три с половиной метра. Жилой отсек имел площадь тридцать квадратных метров, там располагался общий стол и двенадцать двуярусных нар. Кухонный блок имел размер два на четыре метра, а кухонная печь был единственным отопительным средством. Для теплоизоляции был устроен чердак, в котором предполагалось хранились кое-какие продукты и спиртное.
Стены были из десятисантиметровой досок с воздушной и картонной изоляцией. Пол и потолок были двойными, крыша — одинарная, стены — в четыре доски. Двери были герметически тщательно подогнаны к косякам. Окон два, в торцовых стенах: с тройной рамой в жилом отсеке, с двойной — на камбузе. Крыша толевая, пол дополнительно был обит линолеумом. Вентиляция осуществлялась через две шахты и вытяжную трубу камбуза. При первой же топке печи, температура в доме тут же поднялась до тридцати градусов по Цельсию.
Дом не имел фундамента, и крепился ко льду четырьмя угловыми столбами и шестью кованными рым-болтами длиной более одного метра, ввинченными в лёд. Крыша дополнительно крепилась цепями. Недалеко от дома, были установлены туалет и баня, проходы к которым был устроены в виде крытого коридора, изготовленного из досок от упаковочных ящиков.
На строительство бани так же пошли упаковочные ящики из-под продуктов и снаряжения. Баня была небольшой, всего два на полтора метра и отапливалась отдельной печкой, кроме того, в ней можно было просто помыться или посушить вещи, не топя печь, так как тепло в ней можно было поддерживать и примусом, который так же служил для топки снега и льда в питьевую и техническую воду.
Помимо жилого дома, было установлено десять армейских палаток с брезентовым полом, которые мы обложили снежными и ледяными блоками, для теплоизоляции и устойчивости к ветру. Палатки держались на центральном шесте и четырёх кольях. В палатках располагались собаки, хранились горючие материалы и свежее мясо, которое начали регулярно поставлять инуиты.
Сами же инуиты поселились отдельно, уже привычным для себя образом изготовили большую иглу, на утепление которой я отдал все необработанные шкуры, купленные нами в Ушуайе и одну из жировых печей.
Наш лагерь по общему решению всех членов экспедиции решено было назвать «Зимовье Александровское», в честь царствующего монарха. Мне честно говоря было до лампочки, как наша халабуда и палатки будут называться, но для военных моряков, которые составляли основу моей команды, это было важно. В честь царя, так в честь царя, хотя я уверен, что Александр не доживет до вестей о том, что в его честь назвали русский базовый лагерь в Антарктиде.
Заканчивался январь 1895 года и нам сейчас предстояло решить судьбу «Веги». Выбор у нас был простой: оставить корабль на зимовке в Китовой бухте, позволив ему вмёрзнуть в лёд, или отправить его в Новую Зеландию или Австралию, где он мог бы спокойно перезимовать в относительной безопасности.
— Как не тяжело мне это говорить Сидор, но я вынужден настаивать на уходе к берегам Австралии. Я предлагаю идти в Сидней. Похоже судьба у меня такая, ходить рядом с полюсами, и не побывать ни на одном из них. — Корнеев мрачным взглядом обвёл всех присутствующих в кают-компании экспедиционного судна — Мы латали такелаж и корпус во время плавания прямо на ходу, торопясь как вшивый в баню, и это нам аукнулось. Корабль требует ремонта, ему двадцать лет, и то и дело вылезают новые болячки. От парусов одни клочья с заплатками остались, тросы и канаты вязаны-перевязаны неоднократно, а заделка обнаруженных течей изнутри уже не эффективна. Из-за влажности в трюме мы выкинули за борт около тонны сушенной рыбы и несколько мешков муки. Сжатие льдами корпуса приведёт только к усугублению проблемы. Мы можем потерять корабль во время зимовки, а это, напомню вам всем, наше единственное судно, и только на неё мы можем уплыть домой.
— Сможете сделать ремонт своими силами? — Настроения речь Егора мне не прибавила, проблем и так выше крыши, а тут ещё и это — А нас нет денег, от слова совсем. Остались крохи на закуп необходимого для обратного пути. В эту экспедицию я вложил все свои средства, да ещё и должен остался, и отбить вложения я смогу только если мы вернёмся с победой. Я планировал полностью погасить все свои долги и как следует заработать, продав эксклюзивные права на публикацию о достижении Южного полюса, например, в «Дейли телеграф», и получив деньги с лекционных туров по Австралии, Новой Зеландии, Южной Америки, США и Европе. Неплохо принесет деньги и публикация книги об экспедиции, а также публикация наших дневников. Кроме того, по возвращению я планировал продать «Вегу» и оставшееся снаряжение с научным оборудованием. Вот такой у меня был бизнес-план. Но это только в будущем, сейчас же я на мели.