Ювелиръ. 1809. Полигон (СИ)

— Но выбирать буду я. И я хочу получить не то, что нужно ему. А то, что необходимо мне.
— И какова же цель? — спросил я, хотя техническое задание уже вырисовывалось в уме.
— Мне нужен символ. Брат жаждет видеть меня смиренной женой губернатора. Для него этот дар — знак примирения. Якорь, который удержит меня в Твери. Золотая клетка с вензелями.
Кожа перчаток натянулась на сжатых кулаках.
  
— Я не надену ошейник, Саламандра. Даже если он будет усыпан бриллиантами. Мне нужна корона. Но такая, чтобы Александр не заподозрил бунта. Чтобы он увидел в ней покорность, а я — власть. Улавливаете нюанс?
Задача не просто сложная — политически расстрельная. Создать изделие с двойным дном: удовлетворить плательщика (Императора) и пользователя (бунтарку), чьи цели диаметрально противоположны. Александр платит за «усмирение строптивой». Екатерина требует оружие для реванша. Ошибка в дизайне будет стоить мне головы — причем буквально.
— Вы требуете невозможного, — честно заметил я. — Смирение и власть — несовместимые элементы.
— Вы — мастер, — парировала она. — Вы заставили камень петь в Гатчине. Неужели не сможете заставить металл говорить на двух языках сразу?
Тверь. Древний соперник Москвы, город на великой реке.
— Волга, — произнес я, глядя на темную воду Мойки. — Идеальная двусмысленность. Для вашего брата вода — символ покорности. Она принимает форму сосуда, она питает, она смиренна. Волга-матушка.
— А для меня? — перебила Екатерина, жадно ловя мысль.
— А для вас вода — это такой гидроудар. Неукротимая мощь, сносящая плотины и точащая камень. Одна и та же стихия, Ваше Высочество, но под разным углом зрения.
— Продолжайте.
— Диадема, — набросал я эскиз в воздухе. — Корона будет вызовом, моветоном. А вот диадема в форме гребня волны — в самый раз. Плавные, текучие линии. Белое золото или платина — холод, строгость. Бриллианты и аквамарины. Для Императора это аллегория плодородия и спокойствия. Знак того, что вы приняли судьбу и растворились в заботах о крае.
Чуть задумавшись, я добавил:
— А для вас… Мы заложим в конструкцию принцип девятого вала. Визуально — легкость и воздух, но внутри — жесткий, негнущийся каркас. Стальной стержень, скрытый под золотом и камнями. Надевая ее, вы будете знать: на голове шлем.
Лицо ее изменилось. Метафора попала в цель. Мягкость снаружи, легированная сталь внутри. Идеальный автопортрет.
— Стальной стержень… — медленно повторила она. — Звучит неплохо. Но этого мало. Мне нужен знак власти. Скипетр.
— Насколько я знаю скипетр губернаторше не по чину, — остудил я ее пыл. — Это узурпация. Государь увидит в этом прямую угрозу.
— Придумайте что-нибудь! — топнув ногой, она на мгновение снова превратилась в капризную барышню. — Я должна держать что-то в руках, когда буду принимать просителей! Что-то весомое!
Мозг лихорадочно перебирал варианты. Нужно нечто, выглядящее невинно, но ощущающееся как власть. Функциональный аксессуар.
— Веер.
— Веер? — фыркнула она. — Игрушка? Я не собираюсь жеманно обмахиваться, верша судьбы губернии.
— Мы сделаем веер-трансформер. Тяжелый, из резного камня, с жесткой фиксацией пластин. В сложенном виде — монолит, практически маршальский жезл. Весомый аргумент в любой руке.
Интерес в ее взгляде вспыхнул с новой силой.
— Но стоит раскрыть его, — я понизил голос, окончательно продавая идею, — и перед вами развернется карта губернии. Гравировка по камню с инкрустацией. Вы не обмахиваетесь, Екатерина Павловна, а держите свои земли в кулаке. Буквально. И никто не посмеет упрекнуть вас в отсутствии женственности.
Я смотрел на нее, параллельно прикидывая, как подать это Александру. «Ваше Величество, это символ ее неусыпной заботы о вверенных землях. Рабочий инструмент, напоминание об ответственности». Идеальная легенда.
— Жезл-веер… — она покатала слова на языке, пробуя их на вкус. — И карта. Да. Это гениально. Александр увидит любовь к губернии, а я буду сжимать в ладони свою власть.
Хищная улыбка тронула ее губы.
Настроение Екатерины заметно улучшилось, она даже начала реагировать на окружающий мир. Проходя мимо ярмарочной площади, она зацепилась взглядом за пеструю вывеску.
— Что там? — кивок в сторону толпы зевак.
— Народный театр. Петрушка.
— Хочу посмотреть.
— Ваше Высочество, время поджимает…
— Я хочу посмотреть! — она уже шагала к балагану, игнорируя мои возражения. Пришлось догонять.
Протиснувшись сквозь плотные ряды зрителей, мы уткнулись в сцену. Кукольный Петрушка, носатый и горбатый уродец, с упоением лупил палкой доктора, комментируя процесс писклявым голосом, полным площадной брани. Народ гоготал.
Екатерина смотрела на действо во все глаза. Сначала с брезгливым недоумением, потом с улыбкой. А когда Петрушка ловко обманул Смерть, огрев ее дубиной, княжна вдруг рассмеялась громко и заразительно, запрокинув голову.
Люди оборачивались на странного юношу в дорогом плаще, который ржет как конь над балаганной шуткой. В их взглядах не было подозрения — смех уравнивает всех, от холопа до царя.
Я наблюдал за ней с профессиональным интересом ювелира, нашедшего редкий камень в пустой породе. Маска «тигрицы», приросшая к лицу, спала.
Повернувшись ко мне, все еще сияя глазами, она бросила:
— Знаете, Григорий, а ведь это забавно. Этот Петрушка… он ведь тоже бунтарь. Бьет всех — доктора, квартального, черта. И всегда выходит сухим из воды.
— Потому что он — дух народа, — пожал я плечами. — Анархия в чистом виде. Его нельзя убить, он слишком злой и веселый.
Она кивнула, мгновенно посерьезнев.
— Я запомню это. Петрушка…
Взгляд ее упал на соседний лоток с пряниками.
— У меня нет мелочи, — она похлопала по карманам камзола. — Хочу есть.
Молча достав кошелек, я протянул монету.
— Берите.
Спишем на представительские расходы.
Сжав медяк, она купила грошовый пряник и с аппетитом вонзила в него зубы, стоя посреди грязной площади, в окружении простолюдинов. И, клянусь своей тростью, в этот момент она выглядела счастливее, чем на любом балу в Зимнем дворце.
Спустя полчаса Зимний дворец нависал над нами каменным левиафаном, и чем ближе мы подходили, тем плотнее сгущалось напряжение. Парадный фасад сиял огнями и исторгал музыку, но у служебных входов со стороны Канавки, царила совсем иная суета. Тени адъютантов метались между подъездами, караулы удвоили — кого-то тихо искали, стараясь не поднимать шума, но с усердием.
Замедляя шаг, Екатерина напряглась всем телом. Праздничная эйфория, охватившая ее на ярмарке, испарилась. Волчица возвращалась в логово, а логово ей не нравилось.
— Знают, — процедила она сквозь зубы, буравя взглядом суету у ворот. Страха в голосе не было, скорее злость. — Ищут.
В тени арки она остановилась, не решаясь шагнуть на освещенную брусчатку. Позади, удерживая прядающего ушами жеребца — скотина чуяла родную конюшню — встал Ваня.
— Не хочу, — выдохнула Екатерина. — Снова эти постные физиономии.
Стек со свистом врезался в голенище сапога.
— К черту все? Развернуться — и в Гатчину, к матери? Пусть ищут ветра в поле.
В глазах полыхнул огонь бессмысленного и беспощадного бунта, обреченного на провал.
— И каков будет итог? — спросил я, пресекая истерику на корню. — Скандал? Обмороки Императрицы?
Шагнув к ней вплотную, я понизил голос:
— Ваше Высочество, побег — стратегия слабых. Сбежите сейчас — подтвердите их правоту. Докажете, что вы взбалмошная девчонка, которой нельзя доверить ничего сложнее вышивания гладью. Тверь действительно станет тюрьмой. Вас сломают.
  
Она вскинула голову, раздувая ноздри.
— Меня? Сломают?
— Самым страшным оружием — снисходительной жалостью. «Бедная Катишь, нервы шалят».
Я чеканил слова, стараясь бить по ее гордости.
— Но если вы вернетесь сейчас… Сами. Верхом. Пройдете сквозь паникующий караул как хозяйка, возвращающаяся с моциона. Войдете в покои и небрежно закажете чай. Вы будете верхом на коне — во всех смыслах.