Ювелиръ. 1809. Полигон (СИ)
Сквозь праздничную толпу, расшвыривая людей как кегли, несся всадник.
Ситуация граничила с безумием. Пускать лошадь в галоп по мокрым, скользким от снега доскам, да еще в такой толчее — преступление против здравого смысла. Огромный вороной жеребец с налитыми кровью белками храпел, разбрасывая пену. Фигура в темном плаще дергала поводья, но было неясно, то ли седок пытается укротить животное, то ли, наоборот, в пьяном угаре гонит его на таран.
Толпа вжалась в перила. Женщина в ярком платке выронила корзину, и расписные яйца брызнули под копыта цветным месивом.
Потеряв сцепление на повороте, лошадь пошла в неуправляемый занос. На меня, подобно черной лавине, надвигался лоснящийся от пота бок. Из раздутых ноздрей бил пар, хриплое дыхание зверя перекрывало шум толпы. Уйти с траектории я не успевал.
Удар казался математически неизбежным. Рефлексы выставили вперед трость — жалкую щепку против полутонны живого веса.
Жесткий удар в плечо буквально выстрелил моим телом в сторону. Пока я летел в грязный сугроб у перил, теряя шляпу и выбивая воздух из легких, краем глаза успел зафиксировать маневр.
Ваня. Немой гигант не стал тратить время на деликатное спасение — он просто вышвырнул меня из зоны поражения, как мешок с ветошью, заняв освободившееся место. Вместо бегства он выбрал атаку.
Использовав инерцию собственной массивной туши, Иван с разворота ударил плечом в шею лошади. Столкновение вышло страшным. Жеребец, и без того едва державшийся на скользком настиле, всхрапнул. Передние ноги подогнулись.
Всадник вылетел из седла, но чудом успел вцепиться в гриву, повисая на шее животного. Лошадь заплясала, высекая искры подковами, однако Ваня уже перехватил повод у самой морды и рывком, достойным медведя, осадил зверя. Вороной замер, дрожа всем телом.
Подниматься пришлось с трудом, морщась от боли в ушибленном боку. Пальто безнадежно испорчено грязью, руки содраны, но это мелочи. Внутри поднималась ярость.
Какой-то идиот, решивший устроить родео в центре столицы, чуть не отправил на тот свет меня, моего человека и половину прохожих.
Пальцы сомкнулись на рукояти подобранной трости, нащупывая скрытую кнопку.
— Ты что творишь⁈ — рявкнул я, вставая. Плевать, кто там в седле, хоть сам Вельзевул. — Людей потопчешь!
Всадник выпрямился, возвращая контроль над ситуацией. Успокаивающее движение руки по шее коня было уверенным и знакомым.
Человек в плаще медленно повернул голову. Капюшон сполз, открывая профиль.
Слова — про полицию, про каторгу, про розги — встали в горле комом. Гнев, бурливший в крови, мгновенно остыл, трансформируясь сначала в изумление, а затем — в странное, даже веселое спокойствие.
Лицо было известно. И эти глаза сейчас смотрели на меня с не меньшим удивлением.
Пересечься в такой день, на грязном мосту, посреди хаоса — вероятность, близкая к нулю. Однако теория вероятности дала сбой.
Всадник смотрел внимательно. Во взгляде мелькнуло узнавание, губы дрогнули в едва заметной усмешке.
Глава 3
Гвалт толпы, сиплый хрип загнанного жеребца, пасхальный перезвон — всё разом померкло. Мы стояли друг напротив друга: я, испачкавшийся ювелир, опирающийся на трость, и она — Екатерина Павловна, любимая сестра императора. В мужском плаще, с растрепанными волосами. В глазах — ни капли страха перед чернью. Узнавание стало для нее пощечиной. Конечно, я же свидетель, лишний зритель ее позора. А где ее охрана?
Резкий рывок капюшона — поздно. Оцепенение толпы спало, уступая место злому любопытству.
— Эй, барчук! Ты чего творишь? — гаркнул бородатый купец, работая локтями. — Чуть народ не подавил!
— Пьяный, поди! — взвизгнула баба в платке. — Ишь, вырядился!
— Квартального! Зовите квартального!
Кольцо сжималось. Пальцы княжны легли на рукоять хлыста, спрятанную в складках плаща. Удар по черни станет катастрофой. Скандал, который взорвет европейские дворы: сестра Александра I, сбежавшая с пасхального приема, хлещет людей на улице.
Попытка выпрямиться и осадить толпу взглядом только усугубила положение. Тонкие черты и аристократическая осанка выдавали породу с головой. Еще секунда — и кто-нибудь глазастый завопит: «Да это ж баба!», а следом прилетит: «Великая княжна!».
Кажется, я пожалею о своем импульсивном поступке, но сейчас другого выбора у меня не было. Пришлось идти ва-банк.
Закрывая ее собой, я набрал полные легкие воздуха и рявкнул, перекрывая шум:
— Ваше благородие! Куда ж вас несет⁈
Толпа затихла. Екатерина вздрогнула, прожигая меня ненавидящим взглядом, но я уже вошел в роль верного слуги, отчитывающего загулявшего барчука. Для нее это конечно же унижение, зато репутация цела, если получится увести ее.
— Батюшка ведь голову снимет! — продолжал я орать, ломая комедию. — Велено было смирно ехать, а вы… Эх, горе вы мое луковое! Опять хмельного лишку хватили?
Развернувшись к бородачу, я прижал руку к груди, изображая крайнюю степень раскаяния.
— Простите великодушно, люди добрые! Барчук мой… Молодой, горячий. Первый раз в столице, загулял с друзьями, коня умыкнул… Уж я ему задам! Доложу генералу, тот его в карцер на месяц упечет!
Купец, сбитый с толку моим напором и дорогим пальто (грязь на котором лишь подтверждала легенду о героическом спасении подопечного), озадаченно почесал затылок.
— Ну, раз молодой… Дело такое, бывает… Однако поосторожнее бы надо.
— Виноваты! — сунув руку в карман, я, не глядя, выгреб горсть мелочи. — Вот, на сбитень, за испуг! Разговейтесь, православные! Не держите зла!
Серебро звякнуло о булыжники. Жадность победила гнев: народ, позабыв о лихаче, бросился подбирать монеты. Фокус внимания сместился. Я быстро подошел к ней и вежливо попросил пойти за мной. Не силой же ее тащить, императорская кровь все же.
Кажется дошло. Глаза сузились, спорить не рискнула — слишком шаткой была ситуация. Княжна уткнула лицо в воротник.
— Ваня, уводи коня! — бросил я. — Под мост, в тень! Быстрее!
Каменная арка моста скрыла от лишних глаз. Шум праздника остался наверху. Привязав храпящего жеребца к ржавому кольцу, Ваня занял позицию у «входа», перекрыв проем мощной спиной — надежная, живая баррикада.
Оставшись наедине со мной, Екатерина сбросила капюшон. Лицо пылает, грудь ходит ходуном. Мужской костюм — узкие панталоны, сапоги, камзол — сидел на ней как влитой, а выбившиеся из-под ленты волосы падали на лоб.
— Как смеете⁈ — прошипела она. — «Барчук»? «Генералу»? Да вы… вы холоп!
— Я спас вашу честь, Ваше Высочество, — спокойно ответил я, сбивая грязь с рукава. — И, весьма вероятно, свободу.
— Мою свободу? — ее смех прозвучал отрывисто. — Я могу приказать выпороть вас прямо здесь! Я — Великая княжна!
— Извините, но здесь, под мостом, вы — не совсем княжна, — отрезал я. — Беглянка в мужском платье. Без охраны. В разгар приема, когда вся императорская семья обязана блистать перед двором.
Я сверлил ее взглядом. В голове уже складывалась картина: черный ход, кража коня из конюшен. Побег, пока свита поднимает тосты за здоровье государя.
— Зачем? — спросил я утвердительно. — Чтобы почувствовать ветер в лицо? Или просто решили пощекотать нервы брату?
Вздрогнула. Попал.
— Не ваше дело! — огрызнулась она. — Прочь с дороги! Я уезжаю!
Рывок к коню прервала моя трость, перегородившая путь.
— Простите, но вы никуда не поедете.
— Вы смеете мне указывать? — стек взмыл вверх.
— Я смею вас спасать! — ответил я, теряя остатки дипломатии. — Вы хоть понимаете, что натворили? Любой патруль, а то и будочник задержит одинокого всадника, скачущего как полоумный. Вас остановят. Сорвут плащ. И что тогда? Вас запрут в монастырь, Екатерина Павловна. За скандал.
Стек дрогнул и опустился. Ярость в глазах чуть поутихла. Дурой она не была и мою правоту признала мгновенно, но, конечно не показала виду. Оглядев грязные стены, мутную воду и мои испачканные сапоги, княжна произнесла, глядя в сторону: