Ювелиръ. 1809. Полигон (СИ)
Выбравшись из дворца на набережную, я с наслаждением втянул ноздрями сырой, холодный воздух. Ваня, которого я потерял из виду оказался в поле зрения. Видимо, внутрь он не заходил.
Голова слегка кружилась: этот заказ, обеспечивал ювелирный дом работой на год вперед. Теперь Церковь стала главным клиентом.
Я направился к своей карете. Молча распахнув дверцу, Иван вопросительно приподнял бровь.
— Все хорошо, Ваня, — бросил я, забираясь внутрь и вытягивая ноги. — Едем домой.
Экипаж медленно продирался сквозь праздничную толпу. Я поймал себя на мысли, что Варвара была права. Моя «нора» за городом появилась как раз вовремя. Теперь мне есть где ковать этот божественный свет.
Закрыв глаза, я снова увидел сияющий лик Христа, выплывающий из сапфировой тьмы. Я, человек науки, атеист из двадцать первого века, сотворил чудо для верующих века девятнадцатого. И как тут не уверовать…
Глава 2
Карета остановилась во внутреннем дворике «Саламандры». Когда я выбирался наружу, рефлекторно искал привычную симфонию производства: перестук молотков, шипение горелок, бубнеж Ильи со Степаном. Однако дом словно выключили из сети. Здесь царила особая тягучая тишина, лишенная предгрозового напряжения. В полном безветрии застыл даже старый тополь у забора, будто декорация на театральной сцене.
Иван, спрыгнув с козел, успокоил коней похлопыванием по шеям и распахнул тяжелую дверь парадного. Вестибюль был пустым. Эхо шагов, отражаясь от сводов, только подчеркивало отсутствие жизни.
— Варвара Павловна! — цилиндр перекочевал в руку. — Господа мастера!
В ответ — ни звука. Скрипнула половица на втором этаже, и из караулки нарисовался Лука. Бывший егерь выглядел слегка «помятым»: ворот рубахи расстегнут, волосы приглажены слюной, взгляд подернут маслянистой поволокой. Праздник, судя по всему, начался для него намного раньше.
Обменявшись пасхальным приветствием, Лука расплылся, демонстрируя щербатую улыбку.
— А где все? Вымерли? — пришлось оглядеться по сторонам.
— Так Пасха же, барин! — развел руками охранник. — Грех работать. Варвара Павловна к тетке на Васильевский отбыла. Илья со Степаном в «Золотой якорь» направились, там гулянье знатное, медведя ученого анонсировали. Прошка же, шельмец, к матери убежал. Она у князя Оболенского на кухне, там пир горой, глядишь, и перепадет чего вкусного.
Пришлось кивнуть. Логично. Персонал разбрелся по норам, к теплу и своим кланам.
— А Иван Петрович?
Лука хитро прищурился, понижая голос до шепота:
— Куда там! Иван Петрович — птица высокого полета. С утра марафет наводил — страсть! Кафтан новый, бархатный, кудри запудрил так, что чихал полчаса. А уж духами разило!
— И куда отправился наш франт?
— Сказал — дела научной важности. Тем не менее, я приметил, как он букет фиалок за пазуху прятал. К мадам Лавуазье, не иначе. Сдается мне, у них там прения не только касательно химии.
Сдержать усмешку не удалось. Старый плут! Кулибин и вдова великого химика. Если роман подтвердится, это станет самым взрывоопасным соединением элементов в истории науки. Любопытно представить их диалоги при свечах — о флогистоне и упругости газов.
Стоя посреди холла, я ощутил себя экспонатом в закрытом музее. У всех существовала жизнь за периметром этих стен: тетки, матери, трактиры. Моя жизнь находилась здесь, но без людей она пуста.
Остаточное давление адреналина после триумфа в Зимнем все еще бурлило в организме, требуя выхода, действия, диалога. Однако говорить было не с кем.
Взгляд упал на Луку: тот переминался с ноги на ногу, всем видом демонстрируя желание влиться в общий праздник.
— Иди, Лука, — махнул я рукой. — Ступай к своим. Праздник все-таки. Охранять пыль смысла не вижу.
Лицо егеря вспыхнуло радостью.
— Благодарствую, Григорий Пантелеич! Век не забуду! Я мигом!
Исчезнув в караулке, через минуту он материализовался уже в кафтане, на ходу нахлобучивая шапку. Хлопок входной двери оставил нас наедине с Иваном.
Мой немой гигант застыл у порога. Взгляд внимательный.
— Ты тоже свободен, Вань, — я махнул рукой. — Наверняка ведь кто-то ждет? Друзья? Иди, погуляй, развейся. Замкни дверь и ступай.
Иван медленно покачал головой. Лицо сохранило каменную невозмутимость, однако он отошел от двери, повесил на крюк армяк и основательно уселся на лавку в углу. Извлеченное из кармана яблоко подверглось тщательной полировке рукавом. Всем видом он давал понять: пост сдан не будет.
Спорить с этой глыбой — все равно что уговаривать гранитный утес подвинуться. Честно говоря, перспектива остаться в полном одиночестве тоже не прельщала.
— Ну, как знаешь, — пришлось капитулировать. — Дело хозяйское. Однако сидеть здесь истуканом я не намерен.
Пальцы с наслаждением рванули ворот парадного фрака: накрахмаленная удавка наконец-то ослабила хватку.
— Я переоденусь, — бросил я Ивану. — В сюртук поудобнее. И пойдем совершим променад. Подышим воздухом, проанализируем, как народ веселится. А то из окна кареты обзор никудышный.
Иван коротко махнул головой и, с хрустом вонзив зубы в яблоко, проводил меня взглядом к лестнице.
В комнате тесный фрак полетел на кресло. Тело с благодарностью приняло простую полотняную рубашку, жилет без вышивки и сюртук из добротного английского сукна с глубокими карманами. Лаковые туфли уступили место крепким сапогам с мягкими голенищами. Зеркало теперь отражало зажиточного горожанина, готового к долгим пешим переходам.
Подхватив со стола трость — без этого «инструмента» рука чувствовала фантомную пустоту, — я спустился вниз. Иван накинул армяк и сжимал мою шляпу. Готовность номер один.
На улице слышался колокольный звон. Звук висел в воздухе эдакой пеленой —церкви соревновались в децибелах, возвещая о Воскресении.
Легкие наполнились сложным коктейлем запахов: талый снег, печной дым и сладкие ноты меда, шафрана, сдобы. Аромат праздника пробивался даже сквозь вечную петербургскую «хмурость».
— Ну что, Ваня, — я повернулся к молчаливому спутнику. — Идем в народ? Проведем разведку боем, чем живет столица.
Шаг за ворота — и город поглотил нас объятиями.
Маневр с Невского на Садовую перенес нас в эпицентр праздника. Чопорный Петербург вдруг распахнул душу, напоминая купца, ушедшего в загул после удачной сделки.
Девятое апреля. Весна в этом году явно саботировала свои обязанности, приходя с опозданием. Под подошвами хлюпала черная жижа, однако народ игнорировал распутицу. Город жил, дышал.
Акустический удар колокольного звона накрывал волнами, заставляя вибрировать даже булыжники мостовой. В Пасхальную неделю доступ на звонницы открывали всем желающим, и население пользовалось этой опцией с маниакальным усердием. Мальчишки, купцы, мастеровые — все рвались к веревкам, превращая воздух в хаотичную какофонию.
Продираться сквозь человеческую массу приходилось, работая локтями. Ранги и звания здесь растворялись в общем котле. Вон какой-то гвардейский офицер, спасая белоснежные лосины, ужом вился вокруг тетки с корзиной пирогов.
Площади обросли балаганами. С аляповатых вывесок скалились русалки, силачи рвали цепи, а Петрушка под гогот толпы охаживал палкой городового. Качели взмывали в серое небо, унося визжащих девиц с раздувающимися колоколами юбок; карусели вращались до потери ориентации в пространстве.
Опираясь на трость, я сканировал это буйство жизни. В моем веке праздники давно оцифровали, загнали в рамки корпоративов и стерильных телетрансляций. Здесь радость оставалась аналоговой. Она пахла сбитнем и мокрым сукном.
Из рук в руки кочевали яйца. Простые, вываренные в луковой шелухе до темно-бордового колера, или деревянные писанки с наивными узорами. Мальчишка-подмастерье с гордостью протянул крашенку девочке в капоре; та залилась краской, принимая дар. Универсальный язык, не требующий перевода.