Ювелиръ. 1809. Полигон (СИ)

— Получается тупик, — сказала она с досадой. — Наградить нельзя, потому что нельзя сказать, за что. А не наградить — значит оставить его под ударом. Его и так пытались убить, maman! Я слышала. Он беззащитен.
— В этом и сложность, — кивнула Мария Федоровна. — Пока он мещанин, пока он «чудак-мастер», он полезный, ценный слуга короны. Его можно защищать как собственность. Если кто-то тронет моего личного ювелира, это будет оскорблением мне. Я могу посадить обидчика в тюрьму, могу разорить, могу выслать из столицы. И никто не возмутится. Потому что я защищаю свое.
  
Она вернулась к столу.
— Но если он станет дворянином… Он станет формально равным. И тогда он попадет в жернова. Интриги, кодексы чести, дуэли. Любой бретер, наемный убийца с дворянской грамотой сможет спровоцировать его в клубе, вызвать к барьеру и пристрелить на законных основаниях. И мы ничего не сможем сделать. Его съедят, Катишь. За неделю.
Екатерина молчала. Она представила Григория, стоящего под дулом пистолета какого-нибудь наглого гвардейца, нанятого врагами. Он не умеет стрелять. Он не умеет фехтовать. Не вечно же ему прятаться за бретерами. Он мастер, а не солдат.
— Вы правы, — признала она неохотно. — Я не подумала об этом. Я хотела как лучше.
— Дворянство давать опасно. Он нужнее и ценнее как «художник». Человек, который стоит вне иерархии, но имеет доступ туда, куда закрыт вход министрам. К нам. К нашему доверию.
Мария Федоровна взяла со стола серебряный колокольчик, но не позвонила. Она задумчиво вертела его в руках, разглядывая тонкую гравировку.
— Знаешь, я думаю, нам не нужно делать его дворянином. Нам нужно сделать его… незаменимым. Настолько, чтобы сама мысль о том, чтобы тронуть его, казалась безумием.
В ее глазах появился блеск. Она увидела решение.
— Титул — это всего лишь слово. А мастеру нужно дело. Масштаб. Он перерос Петербург. Ему тесно в наших интригах.
Она посмотрела на дочь.
— Я придумала кое-что получше. Я дам ему возможность, которой нет ни у одного графа. Я дам ему крылья.
— Крылья? — удивилась Екатерина. — О чем вы?
Мария Федоровна улыбнулась. Загадочно и властно.
— Увидишь. Скоро увидишь.
Она позвонила в колокольчик. Дверь отворилась, на пороге застыл лакей.
— Велите закладывать карету, — сказала она. — Я возвращаюсь в Петербург. У меня появилось дело, которое не терпит отлагательств.
Она встала и направилась к выходу, попрощавшись с дочерью. Решение было принято.
Екатерина смотрела ей вслед. Она не понимала что задумала мать.
 Глава 12 
Свернув с Невского, экипаж прогромыхал под сводами ворот Александро-Невской лавры, и шум большого города отрезало будто ножом гильотины. За спиной остались гвалт разносчиков, цокот копыт и проклятия извозчиков. Внутри время текло будто как-то тягуче и размеренно. Оно задавалось тяжелыми ударами колокола и ароматом, в котором улавливались и цветущие яблони, и горячий хлеб, и въедливый запах воска.
Сидевший напротив граф Толстой одернул мундир, приглаживая усы. Выглядел он подозрительно смиренно, хотя в уголках глаз по-прежнему плясали черти.
— Благостное место, — пробурчал Федор Иванович, провожая взглядом бредущих в черных клобуках иноков. — Тишина такая, аж в ушах звенит. Даже грешить совестно.
— Наверстаете за стенами, — я поудобнее перехватил трость, погладив пальцем саламандру на набалдашнике.
Экипаж остановился у двухэтажного корпуса. Нас ждали. Знакомый по пасхальной службе молодой иеромонах, секретарь митрополита, вышел навстречу, прижимая руку к груди в низком поклоне, но полном достоинства.
— Добро пожаловать, господа. Владыка ожидает.
Коридоры были в полумраке. Толстые, крепостные стены с узкими бойницами окон неохотно пропускали дневной свет, оставляя пространство во власти теней и теплящихся у темных образов лампад.
Миновав канцелярию и проигнорировав парадную трапезную, секретарь потянул на себя тяжелую дубовую створку, открывая проход в личные покои. Прием по высшему разряду, для «своих». Кабинет напоминал старинную шкатулку: темные панели мореного дуба скрадывали пространство, массивный стол прогибался под весом фолиантов в потрепанной коже, а со стен, тускло поблескивая серебром окладов, смотрели строгие лики. Пахло ладаном.
Митрополит Амвросий поднялся из глубокого кресла. В домашнем подряснике, лишенный помпезной митры и парчи, он мог бы сойти за обычного старца, если бы не глаза. Цепкий взгляд опытного политика выдавал в нем всю суть церковной власти.
— Рад видеть вас, мастер Григорий, — он протянул сухую ладонь. — И вас, граф. Давненько не заглядывали.
Толстой, соблюдая этикет, склонился к руке.
— Мир дому сему, владыка. Служба завела.
— И духу вашему мир, Федор Иванович. — Митрополит жестом указал на стол, где ворчал пузатый самовар. — Долетели до меня слухи, шпага ваша в ножнах остывает. Отрадно.
Ловко управляясь с серебряным ситечком, Амвросий разливал чай. Рядом возникли вазочки с медом, клюквенным вареньем и исходящие паром калачи.
— Жизнь человеческая — ресурс невосполнимый, граф. Тратить его на минутный гнев или уязвленную гордыню — расточительство, граничащее с грехом. Молился я об укрощении вашего пыла. Похоже, Господь услышал.
Толстой принял чашку, выпрямив спину, но сидел он на самом краешке стула, будто готовился вскочить в любую секунду.
— Старею, владыка, — отшутился он, хватая калач. — Жар в крови понизился. Да и дел привалило, некогда стреляться. Охраняю вот… ценных Империи людей.
Он мотнул головой в мою сторону.
— Таланты требуют огранки и защиты, — кивнул Амвросий, переводя внимательный взгляд на меня. — И не только сталью, но словом. И делом.
Я молча прихлебывал крепкий, душистый чай. Беседа текла по руслу светского этикета: виды на урожай, сырая весна, здоровье Вдовствующей императрицы. Митрополит, посетовав на редкие визиты Марии Федоровны в Павловск, выразил надежду увидеть её в Лавре к Троице. Его осведомленность в придворных интригах поражала, а суждения, лишенные ханжества, говорили сами за себя.
Наблюдая за стариком, я невольно восхитился им. Управляющий гигантской церковной корпорацией разбирался в людской породе лучше генерала или шефа жандармов. Он сканировал собеседника, выявляя скрытые дефекты и трещины в душе.
Вскоре светская болтовня иссякла. Амвросий отставил чашку, аккуратно промокнул губы платком.
— Однако собрались мы здесь не чаи гонять. — Тон его мгновенно изменился. — Памятна мне наша встреча, мастер. И явленное вами чудо.
Он посмотрел в упор.
— Свет. Вы умеете управлять им, Григорий, заставляя служить красоте и вере. Тот складень в молельне Государя… Александр Павлович часто ищет утешения в его сиянии.
— Я всего лишь выполнил свою работу, владыка. Рассчитал углы, огранил камни, настроил.
— Результат важнее процесса. Кто-то роет ямы, вы же создаете творения. Именно такое созидание сейчас необходимо.
Митрополит поднялся.
— Идемте. Есть вещь, требующая вашего вмешательства. Она ждала правильного луча много лет.
Оставив уютный полумрак кабинета, мы вышли в монастырский сад.
Солнце, после коридорного мрака, полоснуло по глазам. День звенел хрусталем, тюльпаны вдоль дорожек, присыпанных желтым песком, полыхали красным, а старые липы уже набросили на себя свежую зелень.
Амвросий задал неспешный, величавый темп, под стать ритму посоха с серебряным набалдашником, ударяющего о землю. Мы с Толстым, как два адъютанта, пристроились по флангам. В вышине перекликались птицы, пасторальный покой диссонировал с масштабом задачи, которая уже начала вырисовываться в моей голове.
  
— Знаете, мастер, — заговорил митрополит, не отрывая взгляда от купола собора, горящего золотом на фоне лазури. — И все же не дает мне покоя ваш складень.