Ювелиръ. 1809. Полигон (СИ)

Мария Федоровна сидела во главе небольшого круглого стола. Несмотря на ранний час, она была одета безупречно: строгое платье из темно-лилового бархата, кружевной чепец, скрывающий седину, нитка крупного жемчуга. Она держала спину прямо, как на параде, и даже чашку с чаем подносила к губам с величественной грацией, которая не допускала суеты.
Напротив нее сидела Великая княжна Екатерина Павловна.
  
Любимая сестра Императора выглядела так, словно не спала всю ночь. Под ее большими, выразительными глазами залегли тени. Она нервно крутила в пальцах серебряную ложечку, то и дело бросая взгляд в окно, за которым расстилался парк.
— Катишь, оставь ложку, — голос матери прозвучал мягко, правда с легкой строгостью. — Ты испортишь серебро. И мои нервы.
Екатерина вздрогнула, уронила ложечку на блюдце. Резкий звон фарфора заставил поморщиться Вдовствующую императрицу.
— Простите, maman, — буркнула она, не поднимая глаз.
— Ты выглядишь ужасно, — констатировала императрица, намазывая масло на тончайший ломтик хлеба. — Тебе скоро под венец, а ты похожа на привидение. Герцог Георг испугается, увидев такую невесту.
Екатерина вспыхнула. Имя жениха подействовало на нее как искра на порох.
— Пусть пугается! — выпалила она. — Может, тогда он сбежит обратно в свой Ольденбург! Maman, вы же знаете, я не выношу его. Он… он сухарь! Педант! Он может часами рассуждать о правилах выездки лошадей или о сукне для мундиров, но не видит ничего дальше своего носа. Я задохнусь рядом с ним!
Она отодвинула от себя тарелку с нетронутым пирожным.
— Он будет читать мне морали до конца моих дней. «Екатерина, ваш смех слишком громок. Екатерина, ваш шаг слишком широк». Я не смогу жить по уставу!
Мария Федоровна отложила нож. Ее лицо осталось спокойным, зато в глазах мелькнуло понимание. Она сама когда-то приехала в Россию юной принцессой, чтобы стать женой Павла, человека, мягко говоря, непростого. Она знала цену династическому долгу.
— Брак — это служба, Катишь, — сказала она тихо. И порой она тяжелее солдатской.
Она подалась вперед, накрыв руку дочери своей ладонью.
— Ты думаешь о Георге как о мужчине. А ты подумай о нем как о возможности.
Екатерина подняла голову, удивленно глядя на мать.
— Какой возможности? Стать нянькой для великовозрастного принца?
— Стать хозяйкой, — поправила императрица. — Александр назначает его генерал-губернатором трех губерний: Тверской, Ярославской и Новгородской. Это сердце России. Георг будет губернатором на бумаге. Он будет подписывать указы, принимать парады и следить за порядком в казармах. Это его стихия. Но кто будет настоящей душой этого края?
Она многозначительно помолчала.
— Георг ведом. И вести его должна ты. Ты сможешь сделать там все, что захочешь. Устраивать балы, покровительствовать искусствам, строить дороги… или плести интриги, если тебе так угодно. Никто не посмеет тебе перечить. Там ты будешь первой.
Екатерины вздохнула. Мать знала, на какие струны нажимать. Амбиции дочери были ее главной силой.
— Вы хотите сказать… я буду править?
— Ты будешь направлять. Мудрая жена всегда в тени мужа, но именно она держит вожжи. Георг будет счастлив, если ты избавишь его от бремени светских обязанностей.
Екатерина задумалась. А ведь Саламандра говорил о том же по сути своей. Перспектива стать фактической правительницей трех губерний выглядела заманчиво — всяко лучше, чем роль послушной супруги.
— Но Александр… — она нахмурилась. — Брат ведь делает это не просто так. Он удаляет меня из Петербурга. Он боится.
— Александр делает то, что полезно для Империи, — отрезала сказала мать. — И ты должна понимать это. Твой брак укрепляет наш союз с Ольденбургом. Это наш форпост в Германии. Наполеон подминает под себя Европу, и нам нужны верные союзники. Твой долг — быть полезной.
— Полезной… — эхом отозвалась Екатерина. — Всегда полезной. Как разменная монета.
Она встала и подошла к окну.
— Я не хочу быть монетой, maman. Я хочу быть иной.
— Так стань, — ответила императрица.
Она обернулась.
— Я понимаю. Я поеду. И я сделаю Тверь центром, с которым придется считаться.
— Вот это слова Великой княжны, — одобрительно кивнула Мария Федоровна. — А теперь садись и поешь.
Екатерина вернулась за стол. Она взяла пирожное. В ее голове уже крутились мысли о будущем. О Твери. О Георге, которым она будет управлять. И о том, что ей нужен символ этой власти.
Мария Федоровна наблюдала за дочерью. Она видела, как меняется выражение лица Екатерины — от капризного недовольства к спокойной уверенности. Она вырастила достойную смену.
— Кстати, — как бы невзначай произнесла императрица, поднося чашку к губам. — Раз уж мы заговорили о долге…
Екатерина напряглась. Тон матери изменился. В нем появились те нотки, от которых тряслись поджилки даже у генералов.
— Я слышала одну… странную историю. О пасхальном дне.
Сердце Екатерины сбилось с ритма.
— О чем ты? — переспросила она, стараясь не подавать вида.
— О том, когда весь двор молился в Зимнем, а одна… особа решила, что ей тесно в стенах дворца.
Мария Федоровна поставила чашку на блюдце.
— Говорят, эта особа покинула прием. Тайком. В мужском платье. И вернулась поздно.
Екатерина почувствовала, как кровь отливает от лица, но тут же взяла себя в руки. Она вскинула подбородок.
— И что? — спросила она с вызовом. — Даже если и так? Разве птица не имеет права вылететь из клетки, чтобы расправить крылья?
Мать посмотрела на немигающим взглядом.
— Птица может. Но Великая княжна — нет. Ты рисковала, Катишь. Репутацией. Браком. Будущим. Если бы тебя узнали…
— Но не узнали же!
— Не узнали, — согласилась императрица. — Потому что рядом оказался человек, который сумел прикрыть твою глупость.
Она улыбнулась уголками губ.
— Мастер Саламандра. Любопытный персонаж. Не находишь?
Екатерина замерла, сжав под столом кулаки. Мать знала не только о побеге, но и о спутнике. Это ее пугало. Что еще она знает?
— Саламандра… — повторила Екатерина, стараясь выиграть время. — Да, я знаю этого мастера. Он делает для меня заказ.
— Заказ? — Мария Федоровна приподняла бровь. — И только? Катишь, я не слепая. Я знаю, что именно он привел тебя обратно во дворец. Через черный ход.
Екатерина вспыхнула. Гнев, который она сдерживала, прорвался наружу.
— Вы следили за мной⁈ Maman, это низко! Я не преступница!
— Не следила, — спокойно ответила императрица, отпивая чай. — Я оберегала. У стен есть уши, а у дворца — глаза. Ты думала, что надела штаны и стала невидимой? Если бы не этот твой… мастер, тебя бы задержал первый же патруль. И тогда скандала было бы не избежать.
Она поставила чашку.
— Я молчала, чтобы не омрачать свадьбу. Александр в ярости, но я убедила его, что это просто прогулка. Шалость. Но теперь… Я хочу знать правду.
Екатерина молчала. Отрицать было бессмысленно.
— Я задыхалась, maman! — выдохнула она наконец. — Этот этикет, улыбки… Я чувствовала себя так, будто меня хоронят заживо! Я сбежала, чтобы просто вдохнуть воздуха! Чтобы почувствовать, что я еще жива!
Она посмотрела на мать с вызовом.
— Да, я гуляла по городу. Я видела грязь, я видела пьяных, я видела жизнь вне дворца! И это было лучше, чем стоять в церкви и изображать святость. Саламандра… просто помог мне не наделать глупостей. Он был единственным, кто не кланялся мне как холоп, а говорил правду.
Мария Федоровна слушала, не перебивая. В ее глазах не было осуждения. Наоборот, там появилось понимание. Она сама когда-то была молодой, гордой и запертой в золотой клетке.
  
— Свобода… — задумчиво произнесла она. — Хмельное вино. Я помню.
Она отвернулась к окну.
— Когда умер твой отец… Я тоже хотела сбежать. Бросить все, уехать в Павловск, забыть этот проклятый дворец. Но я осталась потому что долг выше желаний. Ты — моя дочь, Катишь. В тебе течет моя кровь. Я понимаю тебя.