Ювелиръ. 1809. Полигон (СИ)

— Вышел? — короткий вопрос.
— Вышел, Федор Иванович. — Я кивнул, инстинктивно прижимая папку к груди.
Быстрый, сканирующий взгляд.
— Уходим.
Спуск по лестнице прошел в молчании. Офицеры охраны козыряли, но теперь в их взглядах читалось любопытство. Человек, проведший полчаса тет-а-тет с Государем и покинувший дворец свободным, автоматически переходил в другую весовую категорию.
  
Экипаж ждал у входа. Ветер с Невы усилился. Дверь кареты захлопнулась, создавая иллюзию безопасности.
Едва колеса застучали по брусчатке, Толстой взорвался:
— Ну⁈ — В голосе звенело напряжение. — Говори. О чем? Ссылка? Каторга? Или орден? Не томи, Григорий! Я тут чуть умом не тронулся.
Федор Иванович. Товарищ? Или друг? Соратник, не раз подставлявший плечо. Он имел полное моральное право знать.
Но я молчал.
В голове эхом отдавался приказ Императора.
Рассказать о Екатерине — значит вынести сор из династической избы, предать Александра и подставить княжну.
Рассказать о папке — значит разгласить государственную тайну. Посвятить друга в ревизию, которая может стоить голов министрам, — значит сделать его соучастником. А у него и так дефицит доброжелателей.
— Григорий? — Граф нахмурился. — Язык проглотил?
Момент истины. Самый паршивый момент.
— Я не могу сказать, Федор. Прости.
Толстой дернулся, словно наткнувшись на невидимую стену.
— В каком смысле «не можешь»?
— Не могу. — Я вздохнул. — Государь взял слово. Клятва. Тема закрыта для обсуждения.
Лицо графа дрогнуло. Недоумение сменилось пониманием. Он перевел взгляд на папку и нахмурился.
— Вот как… — протянул он медленно. — Клятва, значит. Понимаю.
Он отвернулся к окну, изучая серые фасады.
— Молчишь — значит, дело дрянь. — Голос звучал глухо. — Была бы награда или пустяк — раскололся бы. А раз молчишь… значит, вляпался ты, мастер, по самые уши. Там, наверху, воздух тяжелый.
Он осознал, что я перешел в лигу, где ставки высоки до невозможности.
— Береги шею, Григорий. Царская милость — это такое… сегодня ты фаворит, а завтра…
Взгляд упал на папку на коленях. Серый картон, простая бечевка. А внутри — динамит. Я получил то, к чему стремился: доверие, статус. Но ценник оказался конским.
Цена доверия — одиночество.
Карета свернула к ювелирному дому. Толстой продолжал молчать. При остановке он коротко кивнул на прощание.
— Бывай, мастер. И… смотри в оба.
Я вышел из экипажа под удовлетворенный хмык Вани, материализовавшегося у крыльца. Дверца захлопнулась, и карета тут же рванула с места, увозя моего товарища прочь, в туман промозглого Петербурга.
 Глава 8 
Добравшись до своего кабинета, я скинул сюртук и тяжело уселся в кресло. Наконец можно позволить себе выдохнуть. Усталость навалилась на плечи. Аудиенция, взгляды придворных, многозначительное молчание графа Толстого — внутренняя пружина, державшая меня в тонусе весь день, разжалась.
Я швырнул серую папку на зеленое сукно. С виду — безобидная канцелярщина: дешевый картон, бечевка. На деле — пороховой заряд с часовым механизмом, и шестеренки внутри уже начали свой отсчет.
Стены привычного кабинета вдруг сдвинулись, превращаясь в одиночную камеру. После обыска пространство здесь утратило герметичность. Чужие руки рылись в чертежах, чужие глаза скользили по моим записям — дом перестал быть крепостью, став проходным двором для любого агента с казенной бумагой.
Взгляд уперся в папку. Оставлять ее здесь — безумие. Подвальный сейф надежен ровно до тех пор, пока к виску не приставят пистолет. Слишком много переменных, слишком много лишних ушей. Что делать?
Дверные петли скрипнули, заставив меня перехватить трость поудобнее.
— Григорий Пантелеич?
Варвара Павловна. А нервишки то у меня пошаливают, однако. В хаосе моих мыслей ее появление успокаивало. Она принесла с собой ощущение нормальной жизни, которого мне так не хватало.
— Вернулись? — ее голос звучал осторожно. — Федор Иванович даже не зашел…
— Обошлось, — отрезал я. — Рабочие моменты. Просто вымотался.
Она кивнула, сохраняя невысказанный вопрос во взгляде. Умная женщина прекрасно считывала напряжение, но имела такт не лезть в душу.
— Я насчет Анисьи, — Варвара мгновенно переключила тон на деловой. — Толковая баба, хоть и напуганная. Договорились так: дадим ей пару дней на сборы, вещи от родни забрать. А потом сразу в усадьбу, принимать хозяйство. Дом готов, осталось только вдохнуть в него жизнь.
— Хорошо, — рассеянно бросил я, постукивая пальцем по набалдашнику трости.
— А вы? — вдруг уточнила она. — Сами-то когда планируете перебираться? Лаборатория, говорят, уже просохла.
Вопрос повис в воздухе. Исходно план переезда намечался на лето: сухие дороги, закрытые контракты, спокойный режим. Однако взгляд сам собой скользнул к папке, затем — к изувеченному замку ящика, так и не исправленному после визита ищеек Селиванова. За окном шумел Невский, где любой шпик мог легко раствориться в толпе.
Ожидание лета кажется бессмысленным.
— Сегодня, — мой голос прозвучал глухо, но твердо.
Варвара моргнула, сбитая с толку.
— Что «сегодня»?
— Переезд. Едем. Я, вы, Анисья, Прошка.
Она посмотрела на меня с явным сомнением в моей дееспособности.
— Григорий Пантелеич, помилуйте! Куда? Там же шаром покати! Ни припасов, ни дров толком… К чему такая спешка?
— Мне нужен простор, Варвара. — Я встал и подошел к ней, осторожно взял ее за руки. — Мне нужно место, где можно работать, не напрягаясь от каждого стука в дверь. Этот дом… он стал слишком публичным.
Говорить еще что-то я не стал. Тем не менее, она уловила суть: оставаться здесь я не хочу.
— Переезжаем немедленно. Здесь останется контора. Приемная. Жить буду в усадьбе.
Варвара вглядывалась в мое лицо, пытаясь найти признаки горячки. Обнаружив только усталость, она сдалась.
— Хорошо. Раз вы так решили.
Высвободив руки, она поправила шаль, мгновенно переключаясь на режим управляющей.
— Значит, сегодня. Распоряжусь. Лука наймет подводы. Анисью ускорю. Берем только самое необходимое, остальное — потом.
Она уставилась взглядом в окно.
— И еще, Григорий Пантелеич… — она замялась, на щеках проступил легкий, совсем девичий румянец. — Раз уж заговорили о переменах…
— Слушаю?
— Алексей Кириллович… Мы определились. Летом. После Петрова поста. Венчание.
Новость прозвучала чистым камертоном посреди какофонии интриг.
— Свадьба? — губы сами собой растянулись в искренней улыбке. — Наконец-то!
— Да. Сделал предложение. Официально. Теперь, когда я совладелица компании, когда есть капитал… Его родня будет морщить носы, но открыто выступить не посмеет.
В ее взгляде читалась искренняя благодарность.
— Это все благодаря вам, Григорий Пантелеич. Без вашей поддержки…
— Оставьте, Варвара. Вы заслужили это счастье сами. Алексей — отличный человек, надежный. Я рад. Всем сердцем.
— Вы будете посаженным отцом? — тихо спросила она, опустив глаза.
От неожиданности я чуть сильнее налег на трость.
— Я? Варвара, окститесь. Где я, и где высший свет. Я — мещанин, он — столбовой дворянин, офицер. Скандал будет такой, что родня вас со свету сживет.
— Мне все равно на родню, — она вскинула голову, и в глазах сверкнула сталь, достойная хорошего клинка. — Вы для нас сделали больше, чем вся эта аристократия вместе взятая. Вы наш друг, если позволите. Откажетесь — обижусь смертельно.
  
Шутить она не собиралась.
— Почту за честь, — серьезно ответил я. — При условии, что Алексей не против такого мезальянса.
— Он сам просил меня спросить.
Даже так? Я чего-то не понимаю. Разве это допустимо? Мне кажется, я чего-то не знаю. Минуту мы стояли молча.
— Ну, хватит сантиментов, — Варвара отстранилась, быстро смахнув слезинку. — Дела не ждут. Сказано — сегодня, значит, сегодня.