Мнемоскан

Когда-нибудь…
Я смотрел, как Тайлер ест.
Когда Тайлер ушёл, мы с Карен сели рядышком на диване в гостиной.
— Ну, что ты думаешь о Тайлере? — спросила Карен.
— Я ему не понравился, — ответил я.
— Какому же ребёнку нравится мужчина, с которым встречается его мать.
— Полагаю, так, но… — я замолчал, но потом продолжил: — Нет, мне не на что жаловаться. По крайней мере, он более склонен примириться с твоим мнемосканом, чем моя мать с моим — да и друзья тоже.
  
Она спросила, что я имею в виду, и я рассказал о своём катастрофическом визите в дом матери. Карен очень мне сочувствовала; в продолжение всего рассказа держала меня за руку. Но, полагаю, я был не в лучшем настроении, потому что не заметил, как мы начали спорить — а я ненавижу, терпеть не могу с кем-то спорить. Но Карен сказала:
— На самом деле неважно, что думает твоя мать.
И я огрызнулся:
— Ещё как важно. Ты можешь себе представить, как это для неё трудно? Она выносила меня. Родила. Кормила грудью. Только всё это она делала не для этого меня.
— Я и сама мать, — сказала Карен, — и я делала всё это для Тайлера.
— Нет, не ты, — ответил я. — Другая Карен это делала.
— Ну, да, чисто технически, но…
— Не «чисто технически». Это не мелкое буквоедство. Как же я устал от всего этого — от того, что на меня всё время пялятся, что относятся как к какой-то вещи. И, возможно, они правы. Чёрт возьми, даже моя собака меня не признала.
— Твоя собака ничего не понимает; на то она и собака. А твоя мать и твои друзья неправы. Они просто глупцы.
— Они не глупцы. Не называй их так.
— Ну, их отношение к тебе несомненно глупое. Я так понимаю, все эти люди моложе меня. Если уж я смогла уложить это у себя в голове, то они-то всяко должны были, так что…
— Почему? Потому что ты так говоришь? — М-да, у меня и вправду было отвратное настроение. — Потому что великая писательница написала бы для этой истории счастливый конец?
Карен отпустила мою руку и после небольшой паузы сказала:
— Нет, не поэтому. А потому, что люди должны быть более понимающими. Подумай, к примеру, о том, сколько мы потратили денег. Если бы они…
— Какая разница, сколько это стоило? Ты не можешь деньгами заставить других признать тебя.
— Нет, конечно, не можешь, но…
— И ты не можешь заставить людей думать о тебе то, чего тебе хочется, чтобы они о тебе думали.
Я был уверен, что Карен начинает злиться, хотя обычные физиологические признаки — покраснение лица, изменение тембра голоса — отсутствовали.
— Ты не прав, — сказала он. — Мы имеем право на…
— Мы ни на что не имеем права, — перебил я. — Мы можем надеяться, но мы не можем требовать.
— Нет, можем. Если…
— Ты выдаёшь желаемое за действительное, — сказал я.
— Нет, чёрт побери! — Она скрестила руки на груди. — Это наше право, и мы должны заставить остальных это увидеть.
— Размечталась, — сказал я.
И вот теперь её лицо и правда исказилось,а слова стали отрывистыми.
— Это не мечты. Мы должны твёрдо на этом стоять.
Я уже тоже начал горячиться.
— Я не… — начал я говорить и оборвал себя. Я чувствовал неимоверное волнение, как всегда во время спора. Отведя глаза, я сказал: — Ладно.
— Что? — не поняла Карен.
— Ты права. Я признаю. Ты победила.
— Ты не можешь вот так вот сдуться.
— Оно того не стоит, чтобы из-за этого ругаться.
— Ещё как стоит.
Я всё ещё был взволнован; на самом деле, это было больше похоже на панику.
— Я не хочу ругаться, — сказал я.
— Пары ругаются, Джейк. Это полезно. Только так можно добраться до корня проблемы. Мы не можем просто так остановиться и бросить проблему нерешённой.
Я почувствовал нечто вроде ментального аналога учащённо бьющегося сердца.
— Руганью ничего не решить, — сказал я, всё ещё не в силах смотреть на неё.
— Чёрт тебя дери, Джейк. Мы должны быть способны не соглашаться друг с другом без… ох. — Она замолкла. — О, теперь я понимаю. Вот оно что.
— Что?
— Джейк, я не хрупкая. И я не свалюсь без чувств у тебя на глазах.
— Что? О… — Мой отец. Господи, как она проницательна. Я и сам этого не осознавал. Я снова повернулся к ней лицом. — Ты права. Надо же, я и понятия не имел. — Я помолчал, затем сказал самым громким голосом, на какой был способен: — Тысяча чертей, Карен, да у тебя голова набита дерьмом!
Она заулыбалась от уха до уха.
— Вот это я понимаю, припечатал! Только нет, не у меня, а у тебя. И вот почему…
  
19
 
Я был так разозлён перспективой застрять на Луне до конца жизни, что был поражён, встретив человека, который был в восторге от того, что ему довелось сюда попасть. Но доктор Пандит Чандрагупта был как раз из таких.
— Спасибо, — повторял он снова и снова в офисе Брайана Гадеса. — Спасибо, спасибо. Я всегда хотел полететь в космос — это так здорово!
Я сидел в кресле. Брайан Гадес занимал собственное кресло покрупнее по другую сторону от своего стола в форме почки. Чандрагупта же стоял у круглого окна и осматривал лунный пейзаж.
— Я рад, что вы смогли приехать, доктор Чандрагупта, — сказал я.
Он повернулся ко мне лицом. У него было худое рельефное лицо, тёмная кожа, тёмные волосы, тёмные глаза и тёмная борода.
— О, я тоже очень рад! Очень!
— Да, — сказал я, но успел себя оборвать, прежде чем добавил: «Это мы уже установили».
— И вы тоже должны радоваться! — сказал Чандрагупта. — Ваше расстройство довольно редкое, но я выполнял эту процедуру уже дважды, и оба раза с полным успехом.
— Будет ли мистер Салливан нуждаться в чём-либо особенном после операции?
Да, подумал я, в отправке домой.
Чандрагупта покачал головой.
— Да, в общем-то, нет. Конечно, это всё равно нейрохирургия, хоть и без скальпеля. Нужно быть осторожным; мозг — это наиделикатнейшее из творений.
— Я понимаю, — сказал Гадес.
Чандрагупта снова устремил взгляд на лунный пейзаж за окном.
— Как это говорил Олдрин? — спросил он; я понятия не имел, о ком он. — «Величественное запустение». — Он покачал головой. — Так, воистину так. — Он медленно отвернулся от окна, и его голос сделался грустным. — Но, я полагаю, мне пора приступать к работе, верно? Лечение займёт много часов. Вы проводите меня в операционный театр?
Лечение. Моё сердце возбуждённо забилось. 
Карен ушла в кабинет отвечать на е-мэйлы читателей — она ежедневно получала десятки писем от людей, которым нравились её книги, и хотя у неё была небольшая программка, составлявшая костяк ответа по тексту письма, она всегда просматривала ответы и лично их редактировала.
Я остался в гостиной смотреть по телестене бейсбольный матч — «Блю Джейз» на стадионе «Янкиз». Но когда игра закончилась — «Джейз» должны что-то решить насчёт своего запасного питчера — я отключил стену и бессмысленно уставился в пространство, и тут…
Что вы хотите сказать — «я не могу пойти домой»?
Голос был беззвучен, но легко различим.
Вы сказали, что после начального тестирования я смогу пойти домой.
— Джейк? — Я произнёс своё имя вслух с такой интонацией, с какой никогда его не произносил.
Кто это?
— Джейк? — сказал я снова.
Да? Кто это?
Ответ приходил тут же, без малейшей задержки. И всё же:
— Ты на Луне?
На Луне? Нет, конечно нет. Там должен быть мой биологический прототип.
— Где же ты? И кто ты?
Я…
Но в этот момент в комнату вошла Карен, и странный голос-без-голоса пропал.
  
— О, милый, ты должен это услышать, — сказал она, держа в руках распечатку е-мэйла. — Это от восьмилетней девочки из Венесуэлы. Она пишет…
Я проснулся в послеоперационной палате в Верхнем Эдеме; яркий свет флуоресцентных ламп слепил мне глаза — но я, по-крайней мере, не взирал на них сверху…