Мнемоскан
Роберт Сойер
Мнемоскан
Мы не можем ожидать полного согласия ни по одному вопросу, касающемуся индивидуальности, однако мы все вынуждены давать на них ответы в наших сердцах и действовать исходя из наиболее правдоподобных предположений.
Пролог
Март 2018В этой ссоре не было ничего особенного. Клянусь Богом, ничего. Мы с папой ругались миллион раз до этого, но ничего ужасного не происходило. О, он пару раз выгонял меня из дома, а когда я был маленьким, отсылал к себе комнату или лишал карманных денег. Но ничего подобного этому никогда не случалось. Я снова и снова прокручиваю этот момент в голове; он преследует меня. И то, что его он не преследует, что он ничего этого не помнит, меня ничуть не утешает. Вообще не утешает.
Дед моего отца сделал состояние в пивоваренной индустрии — если вы вообще знаете что-нибудь про Канаду, то наверняка знаете «Sullivan's Select» и «Old Sully's Premium Dark». Денег у нас всегда было как дерьма.
«Как дерьма». Так я тогда выражался; полагаю, воспоминания об этом возрождают и мой тогдашний лексикон. Когда я был подростком, то на деньги плевать хотел. Фактически, я даже соглашался с большинством канадцев, что прибыли, получаемые крупными корпорациями, неприличны и недопустимы. Даже в якобы эгалитарной Канаде богатые становились богаче, а бедные — беднее, и я это ненавидел. Тогда я ненавидел много всего.
— Где ты это взял? — кричал мой отец, потрясая фальшивым удостоверением личности, которым я воспользовался, чтобы купить травки в местном «Макдональдсе». Он стоял на ногах; он всегда вставал, когда ругался. Отец был худощав, но, я думаю, считал свой двухметровый рост устрашающим.
Мы были в его «берлоге» в доме в Порт-Кредите. В Порт-Кредит вы попадаете, если после выезда из Торонто едете дальше на запад вдоль берега Онтарио, и даже тогда — когда же это было? думаю, в 2018 — это всё ещё был преимущественно белый район. Богатый и белый. Окна выходили на озеро, которое в тот день было серым и неспокойным.
— Друг сделал, — ответил я, даже не взглянув на удостоверение.
— Так вот, ты больше не встречаешься с этим другом. Господи Иисусе, Джейк, тебе же всего семнадцать. — Тогда, как и сейчас, покупать алкоголь и марихуану в Онтарио разрешалось с девятнадцати лет; табак — с восемнадцати. Вот и представьте.
— Ты не можешь мне указывать, с кем мне встречаться, — ответил я, глядя в окно. Над волнами кружились чайки. Если они могут подниматься к небесам, то почему мне нельзя? С помощью травки.
— Ещё как могу, — взревел отец. У него было длинное лицо и густая тёмная шевелюра, начинавшая седеть на висках. Если то был 2018-й, то ему, значит, было тридцать девять.
— Пока ты живёшь под моей крышей, ты будешь делать то, что я говорю. Предъявление фальшивого удостоверения — серьёзное преступление.
— Серьёзное, если ты террорист или похититель личности, — сказал я, глядя на него через широкий стол тикового дерева. — Детей всё время ловят на покупке травы; всем плевать.
— Мне не плевать. Твоей маме не плевать. — Мама снаружи играла в теннис. Было воскресенье — единственный день, когда отец обычно не работал. И вот в этот день ему позвонили из полицейского участка. — Продолжишь выкидывать такие штуки, и…
— И что? Никогда не стану таким, как ты? Да я молюсь об этом! — Я знал, что это ударило в самое яблочко. Когда он бесился по-настоящему, у него всегда вздувался вертикальный сосуд посреди лба.
Я обожал, когда мне удавалось его до этого довести.
— Ты мелкая неблагодарная тварь, — сказал он подрагивающим голосом.
— Хватит с меня этого дерьма, — ответил я, поворачиваясь к двери и собираясь покинуть поле боя победителем.
— Нет уж, ты меня выслушаешь! Если ты…
— Отвянь, — сказал я.
— …не прекратишь…
— Я всё равно ненавижу это место.
— …вести себя как идиот…
— И я ненавижу тебя!
Молчание. Я повернулся и увидел, как он падает в своё чёрное кожаное кресло. Когда он завершил падение, кресло повернулось на половину оборота.
— Папа! — Я быстро обежал стол и кинулся к нему. — Папа! — Никакого ответа. — О, Господи! Нет. Нет, нет… — Я поднял его с кресла; в моей крови было столько адреналина, что я едва ощутил его вес. Уложив его долговязое тело на деревянный пол, я кричал: — Папа! Очнись, папа!
Я зацепил ногой корзину для бумаг со встроенным шредером; бумажные ромбики разлетелись повсюду. Скорчившись рядом с ним, я попытался нащупать пульс — пульс был, и он вроде бы ещё дышал. Но он никак не реагировал на то, что я говорил.
— Папа! — Совершенно не зная, что делать, я легко похлопал его по щекам; из уголка рта показалась тонкая нить слюны.
Я быстро поднялся, обернулся к его столу, нажал кнопку громкой связи и быстро набрал 9-1-1. После этого я снова подсел к отцу.
Телефон издал три казавшихся бесконечными гудка.
— Пожарные, полиция, скорая? — спросил женский голос, казавшийся тихим и далёким.
— Скорая!
— Вы находитесь по адресу… — сказала женщина и продиктовала его. — Всё верно?
Я приподнял отцу правое веко. Слава Богу — его глаз повернулся, уставившись на меня.
— Да, да, всё верно. Поторопитесь! Мой отец потерял сознание!
— Он дышит?
— Да.
— Пульс?
— Да, пульс есть, но он без сознания, и он не реагирует на мои слова.
— Скорая уже выехала, — сказала женщина. — С вами есть ещё кто-нибудь?
У меня тряслись руки.
— Нет, никого.
— Не оставляйте его.
— Я буду с ним. Господи, да что же с ним могло случиться?
Женщина-оператор проигнорировала мой вопрос.
— Помощь уже в пути.
— Папа! — сказал я. Он издал булькающий звук, но я не думаю, что это был ответ. Я вытер ему слюну и немного наклонил голову, чтобы воздух проходил свободнее. — Папа, пожалуйста.
— Не паникуйте, — сказала женщина в телефоне. — Сохраняйте спокойствие.
— Господи, господи боже…
Скорая отвезла отца и меня в медицинский центр «Триллиум» — ближайшую больницу. Как только мы там оказались, его переложили на каталку; его длинные ноги не помещались на ней и свисали сзади. Быстро появился доктор, посветил фонариком в глаза и постучал по колену молоточком, получив в обоих случаях обычную рефлекторную реакцию. Он несколько раз попытался заговорить с отцом, потом приказал:
— Быстро сделайте ему МРТ головы.
Санитар покатил каталку прочь. За всё это время отец не произнёс ни единого членораздельного слова, хотя иногда издавал какие-то тихие звуки.
К тому времени, как приехала мама, отца уже уложили в постель. Стандартная правительственная медстраховка гарантирует вам место в общей палате. У отца была расширенная страховка и, соответственно, отдельная палата. Разумеется.
— О, Господи, — повторяла мама снова и снова, закрыв лицо руками. — О, мой бедный Клифф. Мой дорогой…
Моя мама была одних лет с отцом, у неё было круглое лицо и искусственно отбеленные волосы. На ней всё ещё был теннисный костюм — белый топ, короткая белая юбка. Она много играла в теннис и была в хорошей форме; к моему смущению, даже некоторые из моих друзей считали её привлекательной.
Вскоре к нам пришёл лечащий врач. Это оказалась вьетнамка лет примерно пятидесяти. На бэджике у неё на груди значилось «Д-р Тхань». Не успела она открыть рот, как мама спросила:
— Что это? Что с ним случилось?
Доктор Тхань была сама доброта — я всегда буду её помнить. Она взяла маму за руку и заставила её сесть. А потом она присела на корточки, так, чтобы её глаза оказались на одном уровне с мамиными.
— Миссис Салливан, — сказала она. — Мне очень жаль. Новости неутешительные.