Ее словами. Женская автобиография. 1845–1969 (СИ)

Для достижения юмористического эффекта Эбботт использует взгляд наивного ребенка. Детские проступки занимают заметное место в повествовании, и поскольку Элеонора в основном проказничала вместе с двумя старшими детьми, она часто говорит во множественном числе от первого лица. Описывает себя она скорее юмористически, чем конфессионально, ностальгически или психологически глубоко. Совершенно нормальные детские взгляды, высказывания и подвиги Элеоноры часто вызывают возмущение среди просвещенных, добрых, глубоко нравственных и религиозных окружающих взрослых. Она язвительно отмечает: «Такая вещь, как детская психология, по-видимому, не была известна» 62. Среди тем есть религия (занимающая видное место в семье священника) и причуды воспитания девочек того времени. Девочек, по словам Эбботт, постоянно призывали быть скромными, потому что мужчины якобы превращались в диких зверей при малейшем отклонении женщины от «скромного вида или поведения» 63. Девочкам разрешали свободно играть с мальчиками, но отец Эбботт яростно запрещал мальчикам уделять внимание любой из его дочерей. Близкая подруга семьи учит Эбботт с сестрой шитью и вязанию, готовя их к «достойной и трудолюбивой женственности» 64.
В свете всего этого книга заканчивается самым удивительным образом. В двух последних главах, где автор рассказывает о смерти своей матери, повторном браке отца, переезде семьи в дом мачехи и последовавшем несчастье, она теряет свой юмористический тон. Когда врач приказывает Эбботт рассказать ему все, что она думает, это вызывает с ее стороны бессвязные, неудержимые излияния, которые она частично воспроизводит. Примечательно, что затем она говорит, что и книга ее похожа на эти излияния: возможно, слишком много о себе, но далеко не все, что она планировала, и даже если бы она включила в книгу все то, что записала, это все равно был бы лишь фрагмент того, «как я страдала, наслаждалась, пыталась анализировать» 65. Однако на самом деле книга Эбботт совершенно не соответствует этому описанию. Это не исповедь. По французским стандартам или по сравнению с автобиографией Мэйбл Додж Лухан, опубликованной ранее, или той, которую Мэри Баттс писала одновременно с Эбботт (обе мы рассмотрим в главе 3), ее нельзя назвать глубокой или психологической. Почему Эбботт меняет тон и утверждает в конце, что ее юмористическая книга является исповедью, остается загадкой.
  
Воспоминания
 
Такие смешанные произведения появились и во Франции. Одно из них будет упомянуто здесь, поскольку находится на границе между полумемуарами и автобиографиями детства и юности (которые являются темой следующей главы). В 1937 году Луиза Вайс, известная журналистка и активистка в борьбе за избирательное право для женщин, опубликовала «Воспоминания республиканского детства». Эти «воспоминания» (слово так часто встречается в названиях автобиографий из Франции) в книге тщательно подобраны и вмещают в себя множество тем. С одной стороны, Вайс увековечивает все, что она хочет увековечить. Она пишет живые портреты важных для нее родственников – дедушки, слепого окулиста, богатой немецкой прабабушки, строгой, бездетной хозяйки в доме ее двоюродной бабушки в Жиронде, отстаивавшей ценности ушедшей эпохи (и чьи мысли автор «читает» в одной из глав). Вайс подробно описывает поездки в Иерусалим, Англию, Эльзас и Испанию. Она вспоминает школы, в которых ей приходилось учиться, и повлиявших на нее учителей. Отдельные главы посвящены разным предметам. Общий ход повествования хронологический, но Вайс не дает непрерывного отчета. Автор пишет анекдотично, не чураясь художественных приемов (так, она использует несобственно-прямую речь, чтобы передать мысли своей двоюродной бабушки). Однако в этом сочинении есть важная сквозная мысль, посвященная самой писательнице, в частности, ее страстному желанию, начиная примерно с семнадцати-восемнадцати лет, построить карьеру, которая, по ее мнению, сделает ее свободной, ее стремлению получить образование и степень учителя, а также любви к писательству, которая в конце концов приведет ее к журналистской карьере. Короче говоря, Луиза не просто реагирует, она действует. Она рассказывает, как вдохновлял ее оригинальный взгляд и упорство художника Уильяма Тернера, чьи картины ошеломили ее в галерее Тейт. В ретроспективе ее анекдоты и портреты могут быть истолкованы как рассказ о том, под каким влиянием она росла.
  
История Вайс, старшего ребенка из обеспеченной французской семьи среднего класса, предвосхищает гораздо более известный текст, который мы рассмотрим в 5‑й главе – опубликованные в 1958 году «Воспоминания благовоспитанной девицы» Симоны де Бовуар 66. Следует отметить, что оба произведения подтверждают опыт писательниц и свидетельствуют о репрессивных условиях, с которыми сталкивались молодые француженки в начале XX века. У Вайс и Бовуар, которая на пятнадцать лет младше ее, были схожие амбиции, а также они столкнулись практически с одинаковыми трудностями. Неодобрение, которое Вайс встречает в буржуазном окружении, еще более резкое, чем то, с которым приходилось бороться Бовуар. Вайс изображает препятствия, встающие на пути молодой женщины, если ее интересует что-то кроме брака и материнства, как достаточные, чтобы остановить всех, кроме самых решительных. Луиза, как Симона, была одной из этих исключительно решительных женщин. Как и Бовуар, Вайс находит, что ее успехи в школе вызывали негативную реакцию дома (в случае Вайс ее отец желал, чтобы сыновья, а не дочь, были отличниками учебы).
Однако между ситуациями Вайс и Бовуар есть различия. Мать Луизы, которую она описывает со словами самого теплого восхищения, еврейка и либералка, и, в отличие от отца-протестанта, поощряет дочь учиться и строить карьеру, тогда как оба родителя Бовуар – католики-традиционалисты, воплощающие ценности высшей буржуазии. Кроме того, семья Вайс достаточно богата, чтобы их дочери не приходилось зарабатывать на жизнь. Она стремилась к заработку ради той независимости, которую, по ее мнению, могла дать карьера. Поскольку для нее работа означает свободу действий и расширение прав и возможностей, а не деньги, она не склонна мириться с унижениями. Добившись успеха в отборочном конкурсе, ради чего долго и тяжело трудилась, она увольняется, когда правительственный чиновник предлагает ей плохую должность. Это было связано с ее шляпкой. Желая быть элегантной, она надела на экзамен шляпку, украшенную розами. После чего один из экзаменаторов заметил, что она не похожа на женщину-профессора. Этот упрек вызвал у нее обиду: профессора-женщины должны выглядеть неряшливо, некрасиво? Она парировала, что это первый комплимент, полученный ею после экзамена. Вайс попала в классический двойной капкан, от которого все так же страдали женщины в 1970–1980‑х годах: первое, о чем думал ее экзаменатор, была ее внешность, а не ее интеллектуальные достижения. Разъяренный ее отпором, экзаменатор сообщил о ее наглости начальству, которое сочло достойным наказанием предложить ей низкооплачиваемую должность преподавателя в провинции 67.
Если подытожить, в межвоенные годы потенциальные мемуаристки и авторы автобиографий имели возможность оглянуться назад и увидеть существовавшую традицию женских нарративов о детстве. И это придало многим смелости обратиться к этому жанру. Они могли видеть множество примеров, опубликованных как женщинами, так и мужчинами. Как следствие, они заимствовали здесь и там и, стремясь реализовать обширные проекты, иногда создавали длинные, запутанные тексты, в которых сосредоточенность на предмете и последовательность повествования были принесены в жертву серьезности цели. Это явление встречается не только среди авторов-любителей, таких как Лунт, но и среди профессиональных писательниц, таких как Фарджон, Эбботт и Вайс. В основном традиционные мемуары уступили место гибридным полумемуарам. Однако в межвоенные годы полумемуары еще не сложились как освоенный жанр, легко воспроизводимый под копирку, каким он стал после Второй мировой войны.