Без вести...
Сергея поместили в душную одиночку и принесли ужин. Три дня его никто не вызывал, будто забыли о нем. Где-то на самом донышке его измученной души еще теплилась слабая вера в справедливость. А вот мысль о возвращении на родину начинала постепенно меркнуть, тускнеть.
Если бы Сергей знал, что свыше трехсот тысяч таких же скитальцев мытарствует в Западной Германии и других европейских странах, он, наверное, совсем пал бы духом. Родина давно зовет и ждет их. Аппарат верховного комиссара Организации Объединенных Наций по делам беженцев создан специально для того, чтобы содействовать в возвращении к родным очагам тех, кого война забросила на чужбину. Но фактически этот аппарат стал препятствием на пути обездоленных людей: представитель аппарата сам передал Пронькина в руки полиции.
На четвертый день Сергея вызвали на допрос. Карвер снова задавал те же вопросы, но ответы на них выслушивал без всякого интереса.
Очевидно, убедившись в том, что ничего нового ему не удастся выяснить, капитан резко изменил направление бесед.
— Россия лежит в развалинах, — говорил он, — люди там влачат жалкое существование. Всех, кто возвращается из свободного мира, отправляют в Сибирь на вечное поселение. Я рекомендую вам ехать в Австралию. Вот это благодатный край! Через два-три года вы будете иметь такое хозяйство, какого русский мужик не имел и до колхозов...
Сергей постепенно вовсе утратил надежду попасть на родину. Он согласился поехать в Австралию... «Не понравится там, — думал он, — оттуда легче вырваться домой, все-таки это демократическая и независимая страна».
Карвер, словно прочитав мысли Сергея, продолжал:
— Я приношу глубокое извинение за то, что вынужден был прибегнуть к задержанию. Разведка коммунистов очень коварна и нам приходится проверять каждого человека, особенно русских. Я подписал распоряжение о вашем освобождении, получите компенсацию за вынужденное пребывание у нас...
Карвер дал ему нужный адрес, написал рекомендательную записку на имя некоего Джорджа.
В этот же день Пронькин подписал контракт о выезде в Австралийский союз для работы на мясохладокомбинате, принадлежащем какой-то чикагской фирме.
Тут же он зашел в первый попавшийся ресторан, заказал обед и полграфина коньяку. И только хорошо подкрепившись, отправился на поиски Иннокентия. Тихую улочку — Кирхенштрассе он нашел довольно быстро, но дом искал долго.
Иннокентий искренне обрадовался приходу Сергея. После крепких объятий и рукопожатий усадил друга в мягкое кресло и потребовал отчета.
И когда Пронькин открыл было рот, чтобы начать рассказ, Иннокентий перебил его.
— Стоп, отставить! Так, стало быть, не пойдет, не по-русски. Посиди маленько.
Он схватил пеструю сумку и убежал.
— Вот теперь можешь рассказывать, — сказал Иннокентий, вернувшись и разливая по рюмкам виноградную водку.
— В беду попал, дорогой друг. Хоть в петлю лезь. Вдвоем с Люсей получаем в месяц сто пять марок, еле-еле хватает на хлеб да на самую дешевую колбасу... Дочке даже молока не можем купить.
Они молча выпили.
— Ну, слушай... — Сергей отодвинул пустую рюмку. — В общем, мы с Люсей решили уехать на родину. А вместо родины — Австралия. На, почитай...
Сергей протянул Иннокентию контракт.
Каргапольцев внимательно прочитал, спросил:
— Как же это ты, а?
Нервы Сергея не выдержали, слезы потекли по его небритым щекам.
Уже поздно ночью, уложив Сергея на свою кровать, Иннокентий прилег с ним рядом и заснул беспокойным сном.
Старинные немецкие часы, в резном футляре из черного дерева, лениво отсчитывали время: тик-так, тик-так, тик-так.
Сергей проснулся первым, долго лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к медленному ходу часов. Тик-так, тик-так, тик-так... Время, казалось, еле переступало ногами, на одном месте, тик-так, тик-так, тик-так... Наконец, в часах зашипело, прохрипело четыре раза.
Сергей почувствовал, что Иннокентий тоже не спит, повернулся к нему, заговорил:
— Будь, что будет, поедем с Люсей в Австралию. Здесь тоже не жизнь. Никогда не думал, что могу так ненавидеть человека. Мне этого Шиммеля порой хочется задушить, а я должен ему улыбаться.
Иннокентий поднялся, распахнул окно, жадно вдохнул свежий утренний воздух. Не спеша повернулся и проговорил с большой теплотой.
— Через это окно я гляжу на родную землю... И комнату облюбовал из-за окошка. Не понимаешь? — И, не дождавшись ответа Сергея, продолжал: — Оно на восток смотрит... По утрам, когда пламенеет заря, я вижу — это родина машет мне красным флагом...
— Фантазер ты, Кеша!
— Верно, верно говорю.
Иннокентий присел рядом с Сергеем и, не скрывая волнения, сказал:
— Эх, Сережка, варнак ты эдакий! Завидую я тебе. Понимаешь, завидую...
Сергей поднялся, удивленно поглядел на друга.
— Есть чему...
— Есть, Сережа. У тебя жена, вы любите друг друга. Ты же батькой стал, дочка у тебя! Только ради этого стоит жить! А я? Мне уже тридцать семь стукнуло.
— Будет и у тебя любовь. Она впереди, скоро встретится.
— Нет, паря, — суховато отозвался Иннокентий. — Моя любовь позади. Хочешь, свою тайну открою?
— Если доверяешь. Вообще-то я не настаиваю.
— Никому не сказал бы, а сейчас...
Иннокентий прошелся по комнате, хрустнул пальцами.
— Тогда я еще учился в авиационном училище... Гутя, ну ты знаешь о ней, говорил же я, приехала ко мне в Иркутск... Ушли мы с ней далеко-далеко по Иркуту. Река такая есть, Иркут называется. Присели отдохнуть. Помолчали... Я и не вытерпел, сказал ей: «Пришло время расстаться нам, Гутя. Получил назначение в часть, завтра отправляюсь на фронт».
Смотрю, она на глазах меняется. В лице ни кровинки. Обняла меня за шею, прижалась к плечу и молчит.
— Чует мое сердце, — шепчет, — не увидимся.
— Я говорю, брось, фашистов разобьем, прилечу.
— Хорошо бы, — отвечает, — но войны без жертв не бывает.
Не знаю, сколько мы просидели так. Вдруг она уткнулась мне в грудь и шепнула: «Хочу от тебя ребенка...»
— Что ж потом?
— Уже на фронте получил от нее письмо. На медицинские курсы она собиралась. Так и не знаю, родился ребенок или нет.
Когда уже пили кофе, Иннокентий сказал:
— Ты вот что, Сережа, Где бы ни был, связь не теряй.
— А как же.
— От Николая давно получал весточку? Как он? Доволен?
— Доволен... Вся жизнь у него искалечена, а доволен. Все мы довольны... — горько усмехнулся Сергей.
Проводив Пронькина, Иннокентий сел в троллейбус и поехал к месту службы. Милославский устроил его сначала охранником в Мюнхенское отделение НТС, а потом, за скромность и послушание, он был назначен экспедитором: шестьдесят марок в неделю! Тридцать марок он отдавал монашке за квартиру. Хватало не только на питание, но и на одежду.
Почти два года прошло, как он вступил в «солидаристы». И, несмотря на покровительство Милославского, долго не мог проникнуть внутрь этой организации. Только в последние дни дружки и знакомые Милославского стали в какой-то мере принимать его за своего, перестали таиться, начали приглашать на совещания, давать кое-какие поручения.
Константин Витальевич встретил его приветливо, покровительственно улыбнувшись, спросил:
— Как, господин сибиряк?
— Стараюсь, осваиваюсь.
— Похвально. Какие планы на сегодня?
— Будем готовить литературу, снаряжать шары.
— Знаю, знаю, — улыбнулся Милославский, — я не об этом. Может, навестим фрау фон Крингер, а?
Иннокентию была противна мысль о посещении заведения фрау фон Крингер, но он беззаботно ответил:
— С удовольствием. Вы не боитесь, Константин Витальевич, что я могу отбить у вас Эльзу?
— Нет, не только не боюсь, но и сам готов уступить ее тебе. Что-то не нахожу с ней контакта... Я, пожалуй, займусь самой фрау фон Крингер.
Каргапольцев хорошо изучил своего патрона, понимал, что тут дело скорее всего в стремлении Милославского прибрать к рукам капиталы и заведение одинокой женщины. Вслух же сказал: