Не жди меня долго

– Где?! – воскликнула она.
– На ресепшне.
– Он мне нужен!
– Он поднялся к себе в номер.
Заметив волнение Румико, Стерхова поспешила ее успокоить:
– Просто подождите. Чуть позже он сам объявится.
После завтрака члены жюри собрались в конференц-зале. Первым в программе шел фильм «Последний рейс „Океаниды“». Во время просмотра Стерховой показалось, что картина излишне тяготеет к трагедии, это ощущение усиливали музыка и закадровый текст. Но, как и в первый раз, фильм произвел на нее сильное впечатление. Он закончился на той же пронзительной ноте: уходящий корабль, панорама пустынного океана, закат и гул прибоя.
  
Однако, на этот раз Анна уловила едва заметную фальшь.
– В фильме чего-то не хватает, – проговорила она.
Сидевшая рядом Румико удивилась:
– В каком смысле? Те же кадры, тот же голос, та же «Океанида».
Но Стерхова покачала головой.
– Раньше было иначе.
– А по-моему, все так же самое. – Пожала плечами журналистка.
Посмотрев еще две картины, Анна вышла из зала. Шагая по коридору, она разматывала в голове кадры из фильма как нить из клубка. И в какой-то момент поняла, что из фильма пропал небольшой фрагмент: панорама толпы провожающих. Стерхова точно помнила эти кадры: камера скользит по белому борту «Океаниды», по лицам провожающих и причалу.
Вернувшись в номер, она пересмотрела версию, сохраненную на компьютере, и обнаружила этот фрагмент. Решив, что Воронин перемонтировал фильм, Стерхова успокоилась
Оставшуюся часть этого дня она провела за ноутбуком, работая над новым романом.
Вечером Стерхова спустилась в холл и обнаружила, что общая атмосфера заметно потеплела и оживилась. Гости отеля сбились в небольшие компании. Румико сидела на диване с Вельяминовым. Анна помахала им рукой.
Председатель жюри Пахомов держался особняком, погрузившись в глубокое кресло и разглядывая виски в своем бокале. Завидев Анну, он поднял голову.
– Добрый вечер, Анна Сергеевна. Как вам сегодняшний показ?
Она опустилась на соседнее кресло:
– Понравился фильм про «Океаниду».
Дмитрий Витальевич усмехнулся, выдержал паузу и, отхлебнув глоток из бокала, сдержанно покачал головой:
– Ложь. Красивая, талантливо снятая, но все-таки ложь.
– Разве? – Стерхова с удивлением вскинула брови.
– Воронин не сумел передать главного, – сказал Пахомов, глядя на свой бокал.
– А что, по-вашему, главное?
Он помолчал и, когда заговорил, в его словах сквозило разочарование:
– Пустота. Когда нет ни корабля, ни людей, ни объяснений. Воронин заполнил ее пафосом и поэтикой. От этого фильм многое потерял.
– Поддался эмоциям?
– Переступил черту, за которой уже не кино, а личная одержимость. Фильм-документ, созданный человеком, утратившим объективность – опасная вещь.
– Он отдал дань памяти погибшему отцу. – Напомнила Анна.
– И это помешало Воронину быть честным. – Кивнул Пахомов.
– Вы говорите так, как будто он что-то скрыл.
Замедленным движением Пахомов поставил бокал на стол.
– Может, и не скрыл. Но он не осмелился показать голую правду. В документальном кино это одно и то же.
– Знаете, Дмитрий Витальевич, – Стерхова с осторожностью подбирая слова. – Я предпочитаю не знать голой правды, когда это не касается напрямую моей работы. Избегаю чрезмерного натурализма, чтобы по ночам спать спокойно.
Пахомов чуть усмехнулся.
– А у меня, знаете ли, наоборот. Хочу видеть правду без фильтров, без оправданий и красивизма. Пусть режет глаз. Пусть бьет по мозгам. В документальном кино должна присутствовать голая правда.
В глазах Стерховой блеснула скрытая настороженность.
– По-вашему, кинодокументалист – не художник, а обвинитель?
– Нет, не так. – Возразил Пахомов. – Автор документального фильма – правдивый свидетель, который чувствует разницу между состраданием, обвинением и честным изложением фактов.
– Воронин выбрал путь сострадания? – догадалась Анна.
Пахомов отвернулся и уставился взглядом в черное окно.
– Нет, – ответил он после паузы. – Воронин скорректировал факты под собственное чувство утраты.
– Мне трудно судить об этом. Я не специалист в документальном кино. – Стерхова замолчала. У нее появилось чувство, что Пахомов говорит не только о фильме, а имеет ввиду нечто большее.
– Многие думают, что правда – это свет, – продолжил он. – И лишь немногие знают, что иногда это – тьма. Губительная, жуткая, беспросветная. Шагнешь в такую и обратно уже не выбраться.
Было очевидным, что Пахомов говорит не только о фильме, а о чем-то большем и своем. Анна машинально поправила волосы и сказала первое, что пришло в голову.
– Звучит поэтично, хоть и неприятно.
– Это не поэзия, – Дмитрий Вячеславович говорил тихо, без нажима. Но в голосе сквозила застарелая боль. – Это жизненный опыт. Страшная, кстати, штука. Я видел, как ломаются люди. Буквально распадаются на куски. И не от страха, поверьте. От знания. От одной только фразы, кадра и звука.
Пахомов отставил бокал и поднялся.
– Простите, Анна Сергеевна. Кажется, я наговорил много глупостей. Наверное, выпил лишнего.
Проводив его взглядом, Стерхова прошла к лобби-бару, возле которого на высоком табурете сидела Виктория Гапова. Перед ней стоял стакан с виски.
Анна села поодаль, стараясь не привлекать ее внимания.
– Черный чай, пожалуйста. – Сказала она бармену.
– Чай? – голос Гаповой был хрипловатым и чуть издевательским. – В таком месте пьют что-то покрепче.
– Не люблю терять голову, – спокойно ответила Стерхова.
Гапова прищурилась, изучая ее лицо.
– А я не люблю, когда копаются в чужом грязном белье. Вы ведь следователь?
Анна сдержанно улыбнулась:
– Какой предвзятый взгляд на мою профессию…
– Обычный взгляд, – оборвала ее Гапова. – Я бы сказала, общепринятый.
– Кто-то должен делать эту работу. – Сказала Стерхова, беря в руки чашку.
– О, Боже, – Виктория театрально закатила глаза. – Еще одна идеалистка. Да вас таких полстраны. И все – незаметные герои, строители будущего.
Анна молча поставила чашку, давая понять, что не намерена продолжать бессмысленный разговор. Но в этот момент к ним подошел Пахомов. Обращаясь к Виктории, он с раздражением проронил:
– Может быть, хватит?
Гапова резко повернулась к нему. Ее лицо покраснело, глаза сверкнули:
– Пошел к черту!
– Ты пьяна.
– Да! Пьяна! – Виктория засмеялась резко и зло. – Зато я не вру себе и другим!
– Перестань! – голос Пахомова дрожал от напряжения. – Не устраивай спектакль.
– Спектакль? – голос Гаповой сорвался на крик и привлек внимание окружающих. На них стали оглядываться, но она продолжала. – Ты сам превратил свою жизнь в спектакль и хочешь, чтобы тебе подыгрывали!
– Завтра тебе будет стыдно. – Сказал Пахомов и, развернувшись, зашагал в сторону лифта.
– Шут гороховый! – Крикнула ему в спину Виктория и опрокинула в рот оставшийся виски.
В это время в дверях появился мужчина и уверенно зашагал к барной стойке. Он был высокий, худой в твидовом сером пиджаке. Шел спокойно, не глядя по сторонам. В его лице читалась собранность, а в походке – намерение.
Остановившись около Анны, он коротко спросил:
– Вы – Стерхова?
Сидевшая в кресле Румико, вскочила и бросилась к нему:
– Добрый вечер, Георгий! Мы с вами договаривались насчет интервью. Я – журналистка Хирано. Румико Хирано.
  
– Позвоните мне позже, – ответил он и протянул руку Стерховой. – Воронин.
Она ответила рукопожатием.
– Анна. Очень приятно.
– Видели мой фильм? – спросил вдруг Воронин.
Она покосилась на Гапову и ответила сдержано:
– До голосования жюри я не имею права давать оценки. Но, если позволите, у меня есть вопрос.