Убиться веником, ваше высочество!

А разве нет? Я, проходя мимо стола, на котором среди посуды истекала кровью полуразделанная туша, мимо очага, пекшего жаром, решила, что какая бы ни была эта жизнь, это – жизнь. Подаренные годы, сколько их меня ждет, неизвестно, и можно, конечно, заорать и запричитать, вспоминая, что у меня было раньше, но разве это поможет?
Черт возьми! Я прошла насквозь кухню, заметила возле двери разбитое деревянное ведро с грязной водой и сальную тряпку, взяла их и вышла в гудящий зал. Один шаг, и из царства мух я попала в царство свиней. Здесь тоже воняло – кислятиной, потом и горелым жиром, грохоча деревянными сабо, выплясывала на столе пьяная девка, которую сдернули вниз под общий гогот.
  
– Эдме-е! – услышала я нетрезвый довольный крик, и подле моих ног шлепнулся тухлый помидор. – Долго же тебя не было, девка! А может, ко мне пойдешь? Чем тряпкой елозить?
Визги и хихиканье продажных девиц, разухабистые вопли, но в целом каждая компания занята была только собой, и кроме этого человека никто мое появление не заметил. Я сквозь мутное душное марево вглядывалась в довольную сальную ряху: какой-то матрос, судя по одежде, хотя – о чем я могла судить? Его товарищи заулюлюкали, кто-то бросил в меня еще один помидор, я увернулась.
Посетители за другими столами не обращали на меня внимания, лишь вопили, призывая выпивку и не занятых еще гулящих девок. К матросам, бесцеремонно расталкивая всех, кто попадался на пути, протиснулась грудастая молодая женщина, тащившая сразу пять кружек какого-то пойла.
– А ну, Реми, убери руки! – рявкнула она. – Пролью – платить все равно будешь! – Она злобно отпнула чью-то ногу, торчащую из-под стола. – Жасу, попробуй свалить, не заплатив, я тебе задницу натяну на уши! Я вас всех насквозь вижу!
Кто-то попытался ущипнуть ее за зад, женщина развернулась и со всей силы шарахнула наглеца кружкой по голове. Естественно, все расплескалось, кислятина начала выедать мне глаза, раздался вой, а следом – крик женщины:
– Еще раз так сделаешь, засуну тебе эту кружку знаешь куда? И не смейте лапать моих девок! Мне пузатые дармоедки не нужны! Лакай, Сир, не лопни!
Она грохнула пустую кружку перед облитым матросом, вытерла руки о юбку и повернулась ко мне.
– Что встала, бестолочь? Пошла! – и выдала такую порцию отборной ругани, что притихли даже матросы. – Или я тебя сама высеку так, что ходить до конца своих дней не сможешь, только ползать!
Я могла бы сказать, что жизнь потрепала эту несчастную, что она не была такой злобной или озлобленной, но нет. Если я что-то и уяснила, так это то, что люди не те, какими нам их хочется видеть. Ей нравились и эта публика, и это место, и что она может грубить, бить, унижать, ругаться, и все это безнаказанно – и даже за плату. Матросы за ее спиной выкладывали на стол крупные монеты – может быть, здесь хорошо по их меркам и дешево кормили? Лицо у женщины было не злым, а презрительным, самодовольным, она была в этом средоточии дерьма королевой, казнила и миловала, и как в число тех, кого она милует и казнит, попала я?
Может, мне тоже надо сбежать? С рабами, которые ищут убежище, стоит отправиться в дальний путь, и пройду я его или нет, кто знает, но, может, мне в Астри будет намного лучше?
Я под тяжелыми взглядами подобрала юбку, засеменила в другой конец зала, и когда проходила мимо хозяйки, она дала мне под зад увесистого пинка. Я не удержалась, рухнула и проскользила по плевкам и объедкам, ведро я уронила, вода разлилась, и лишь тряпку я сжимала в руке как сокровище.
Те, кто видел мое падение, радостно и злобно заржали. Те, кто не видел, остались к нему равнодушны. Да, мне где угодно будет лучше, чем здесь, подумала я, поднимаясь, собирая свои нехитрые причиндалы и стараясь не встречаться ни с кем взглядом.
– Налево, Эдме! – перекрывая хохот, пьяные выкрики и попытки заорать песни, проревела хозяйка. Я повернула голову. – И чтобы было чисто!
Здесь кто-то с кем-то крепко повздорил. Один участник драки, с пробитой головой, лежал грудью на столе и не дышал. Второй был в крови, дрых кверху толстым пузом и от души храпел. Валялся он в отвратительной вонючей луже – я в отчаянии перевела взгляд на тряпку и ведро.
Я ведь хочу жить, не так ли?
Я набросила тряпку на лужу. Я ведь хочу жить, правильно? Даже если отбросить брезгливость, в этой антисанитарии я не протяну, если буду все это собирать руками. Холера – меньшее, что меня может ждать.
– Куда это ты, Эдме, пошла? – перекрыл мне дорогу молодой парень, очень похожий на хозяйку. Брат? – Вон туда иди! Дурная! – и он указал пальцем туда, где валялись один покойник и один пока что еще живой.
– Я… за водой, господин, – пискнула я как можно почтительнее. Парень сморщился и кивнул, обозвав меня безмозглой, а я толкнула тяжеленную дверь и выскочила на улицу.
Блаженство?..
Пожалуй, если сравнить с тем, что в стенах трактира. А снаружи – да, вонь. Да, крики. Висела луна – ущербный надкусанный ломтик, стыдливо прикрытый жидкими облачками. Дома в два этажа, прилепившиеся друг к другу, как пьяные нищие. Дорога, и не различить, брусчатка это или превращенная в камень глина… А если дождаться дуновения ветерка, то можно жадно схватить губами тот самый воздух – свежий и непривычный, но увы, ветер здесь терялся среди стен и крыш, сворачивался клубком и угасал, но даже глотка мне хватило, чтобы не слишком отчаяться.
Людей почти не было, вдали я заметила двух всадников. Они неторопливо ехали, и кони размеренно цокали подковами.
Все-таки камень под слоем дерьма.
Брат хозяйки не возражал, что я пошла за водой, значит, вода где-то здесь. Какие у меня планы? Убраться, постараться не заразиться и еще сделать так, чтобы мне дали что-нибудь из еды, тогда я, как все заснут, спущусь в подвал, разделю еду с беглецами и попрошу их взять меня с собой. И нож, мне нужен нож… и какая-нибудь обувь.
Мимо меня спешно прошла женщина. Она повернула в мою сторону голову, пробурчала что-то вроде «Эдме, не прибили ее еще», но общем я ее интересовала мало. Я хотела спросить у нее, где вода, но подумала – ни к чему лишний раз обращать на себя внимание. Я не знаю, какие у меня есть права, может быть, никаких, и мое положение поломойки в дрянном трактире – все, на что я могу рассчитывать.
А вот всадник меня окликнул.
– Эй! – крикнул он. – Ты куда, девка?
Я решила не обострять и без того шаткое положение и неуклюже сделала книксен.
– За водой, добрый господин. Хозяйка велела прибраться.
– За водой, – хмыкнул он. – Ходите по ночам, а вас потом в канавах находят. Ну иди, коль жизнь не мила.
– А где вода, добрый господин?
Держат за дурочку – надо воспользоваться.
– Там, – он махнул рукой, и я, поклонившись, поспешила вверх по улице. Ломтик луны приоткрыл наготу, света стало больше. Ну и дерьмо… какое дерьмо. Везде дерьмо. Будто в подтверждение моих мыслей наверху открылось окно, и в метре передо мной шлепнулось содержимое ночного горшка.
– Эй! – вдруг услышала я. – Эй, девка, а ну стой!
Я застыла лишь на мгновение – не потому, что решила подчиниться, потому, что искала, куда рвануть. Стены, стены, двери – и заперты…
– Куда!.. А ну стой!
Я размахнулась, пульнула ведром в сторону нагоняющих меня всадников. Заржала лошадь, раздалась ругань, я задрала до живота юбку и припустила, перепрыгивая через кучи, но безумие полагать, что я смогу скрыться от конников. Если сейчас не появится какой-нибудь ход, узкий, между домами, куда мне удастся юркнуть…
Меня нагнали в два счета и сильно дернули, так, что я заорала не от испуга или от злости – от боли. Мне показалось, что руку вывернули из суставов, и даже то, что следом мне влепили увесистую пощечину и рванули за волосы, было сущей ерундой.
  
– Ты смотри, и правда, – с удивлением заметил второй стражник. Сквозь слезы я рассмотрела, что подъехал и первый – тот, кто со мной говорил. – Похожа. Я тебе сказал, что похожа. Ты, Лику, так и просидишь в городской страже, пока тебя кто-нибудь не пырнет в подворотне, потому что ты тупой.