Зеркало чудовищ (ЛП)

— Что? — шепчет Олвен. — Нет… нет, я справлюсь.
— Пожалуйста, — говорит Кайтриона, опускаясь рядом на корточки. — Всё хорошо. Мы сейчас к тебе вернёмся.
— А если кому-то нужна помощь? — выдыхает Олвен. — Я смогу…
— Дорогое сердце, — мягко берёт её за руку Кайтриона. — Они никого не оставили в живых.
Сомнение борется на лице Олвен, но в итоге она кивает. Мы ждём, пока она безопасно спускается по лестнице, и только потом снова оглядываем вокруг себя бойню.
  
— Зачем им это? — спрашивает Кайтриона.
Я беспомощно пожимаю плечом. Это не та бескровная смерть, что была у Колдуньи Хемлок, когда её душу просто вырвали.
— Может, в насилии и есть смысл? — говорит Нева, бледнея от вида вокруг. — Насильственная смерть создаёт больше магии смерти, верно?
За дверью в зал звякает стекло, звук вышибает меня из ступора. Кайтриона разворачивается к чему-то в дальнем углу, к бледному копью, наполовину засыпанному Имморталиями и телом одного из Опустошителей.
— Это… — Эмрис давится, видя, как она берёт оружие, и догоняет её к двери в зал. — Это Гаэ Булг, копьё Кухулина — из кости морского чудовища…
Она бросает на нас один взгляд через плечо, распахивая дверь:
— Теперь это копьё Кайтрионы.
— Оно распадается на… — начинает Эмрис, но её уже нет. — Ладно. Сама разберётся.
Я следом — едва не переступив через тело, распластанное у порога, — у него содрана кожа с лица, белеет кость. В ушах встаёт статическое шипение, всё прочее глохнет в нём — остаётся только мой собственный, бешеный, тяжёлый пульс.
И это ещё страшнее, чем я успела вообразить.
Зал почти не узнать. Окна вышиблены, и по полу торчит сверкающий ледяной еж стеклянных игл. Несколько Опустошителей рванули к библиотеке, но рухнули — размазали кровавые следы по камню, пытаясь доползти. Груди пробиты, будто их проткнули насаживающим ударом.
Длинный стол с угощением горит. Одна из горелок под подносами опрокинулась — теперь она пожирает безупречные скатерти. Эмрис становится у меня за спиной. В руках у него чей-то плотницкий топор; он крутит рукоять, окидывая разгром тяжёлым взглядом.
Нева идёт меж тел, ладонь прижата ко рту. Я бы к ней бросилась, если бы не заметила краем глаза смазанную тень.
Долговязая фигура идёт по подъездной аллее, чёрная на фоне густого снегопада. В руках у него поблёскивает ткань Артурова плаща-мандии мерцает.
Уму непостижимо видеть его здесь. Одного. Случай, о котором я боялась даже мечтать.
Его силуэт уменьшается, он уходит всё дальше — длинными шагами, пожирая расстояние.
Нет, думаю я. Я не дам тебе снова уйти.
Не сейчас, когда он на расстоянии руки. Не пока он вдали от искажающей воли Владыки Смерти.
— Оставайтесь здесь! — кричу я остальным — и, не слушая их крики, бегу в ледяной воздух и снежные вихри, врывающиеся через разбитые окна.
Дым забивает рот и нос, жара обжигает лицо, но всё остальное, драка, визги — отступает, пока я перелезаю через развалины резных рам и бросаюсь в погоню.
***
— Кабелл!
Как-то, сквозь ветер и безостановочный снег, мой брат слышит меня. Он поворачивает голову ровно настолько, чтобы я увидела профильный силуэт, но не останавливается. Наоборот — ускоряет шаг.
И я — тоже.
Я петляю меж машин, всё ещё стоящих на круговой подъездной аллее, почти не замечая их лопнувших лобовых стекол и вмятых крыш. Один внедорожник ухитрился докатиться до середины длинного проезда и всё ещё катится вперёд — без водителя и пассажиров. Разбитые, в кровяных потёках окна рассказывают всю историю без слов.
Факелы погасли; только луна освещает заснеженный пейзаж. Снежная крупа танцует вперемешку с пеплом, тянущимся из дома.
С его тёмными волосами и ещё более тёмной одеждой брат будто уходит в саму ткань ночи, пока я не понимаю: он накинул на плечи мантию Артура и исчез вовсе. Реликвия скрывает его даже от Ясновидения, но не прячет следы на грязи и снегу и не останавливает белые облачка его дыхания.
Шаги редеют, когда мы выходим к концу подъездного пути и пустой дороге, пересекающей его. Кучки деревьев качаются на ветру, голые ветви дрожат в тишине.
Я отрываю взгляд от последних видимых отпечатков и вглядываюсь в тёмный воздух там, где он должен быть. Шорох ткани о ткань, и на миг мне мерещится его профиль снова, бледный и тонкий, как серп луны.
— Каб, — говорю я, сама горя дыханием в груди. Подбираю слова — те самые, что, может, сотворят заклятие и удержат его здесь ещё хоть ненадолго. — Мы можем поговорить? Даже когда ругались, мы всё равно выслушивали друг друга.
Он молчит, но я чувствую, как от него исходит злость, как от призрака, зависшего между нами. Похоже, Владыка Смерти подкармливал её, растил, все эти дни после нашей последней встречи.
— Ты в порядке? — спрашиваю я, стараясь выгладить дрожь из голоса. — Он… он делал тебе больно?
— Нет.
Это «нет» холоднее снега, слипающегося в моих волосах. Оно ледяной водой разливается по венам.
Но он хотя бы говорит. Уже что-то. Если бы я была выше, сильнее или имела хоть крупицу магии, я бы оглушила его и потащила прочь — от всей этой смерти и тьмы. И всё равно я не уверена, что это помогло бы. Одного расстояния мало, чтобы разорвать хватку Владыки Смерти, если сам Кабелл отказывается сопротивляться.
— «Нет» — ты не в порядке или «нет» — он не причинял тебе боли? — уточняю. — Я пытаюсь понять… что он сделал, чтобы ты отвернулся от нас? Что пообещал?
Тишина возвращается, гниёт, расползается. Я прикусываю щёку, голова лихорадочно ищет ход. Последние дни словно сговорились содрать с меня последнюю крошку гордости, разодрать на клочья моё чувство себя. В детстве я прятала слёзы от него, старалась быть сильной. Больше не могу. Давление за глазами растёт.
— Я знаю… — Словно выдираю фразы прямо из груди. Горячие слёзы прожигают замёрзшие щёки. — Я знаю, что не была рядом. Не так, как тебе было нужно. Скажи, как это исправить. Скажи, как исправить нас, и я сделаю, Каб. Я сделаю всё.
— Почему же ты не слушала меня раньше? — говорит он. Холодная маска трескается, и сквозь неё выходит копившееся раздражение.
— Раньше? — переспрашиваю, ошарашенная. — В Авалоне?
— Я говорил, что он делает это ради всех нас, чтобы избавить мир от таких, как колдуньи, — отвечает он. — От таких, как Опустошители, что воротили от нас носы и дали бы нам сдохнуть с голоду.
Я смотрю на него:
— Ты видел, что охотники устроили там, внутри. Кому это помогает, кроме него самого?
— Он хочет лишь того, что колдуньи отняли у него, — говорит Кабелл. — Всё закончится, как только он это получит.
— Правда? — я делаю ещё шаг, дерзаю. — Уверен?
— Пойдём со мной, — говорит Кабелл, и в словах звенит мольба. — Мы больше никогда не будем беспомощными. Нас не запрут сиротами на чердаке, нас не тронут такие, как Уирм. У нас будет всё. Сила. Дом. Уважение. Мы получим это — но только если ты пойдёшь со мной.
До этого мгновения я видела разговор только в одном ключе: как я умоляю его пойти с нами. А он разворачивает вопрос ко мн, и мой мир выворачивается наизнанку. Я не могу это увязать. Это не слова Владыки Смерти. Это — его слова.
Может… может, мне удаётся пробиться. Если сильнее надавить…
— Для всего этого нам не нужен Владыка Смерти, — говорю я. — Ты думаешь, что контролируешь происходящее, но глубина его магии, Каб… то, что он «дал» тебе, — не сила. Он отнял твою свободу.
— Это ты так думаешь?
Фраза ударом выколачивает воздух из лёгких. Паника взвинченно бежит по телу. Я тяну руку в пустоту, ищу его:
— Пожалуйста. Ещё не поздно — никогда не поздно. Ты можешь вернуться.
  
Да, я и правда дура, потому что почти успеваю поверить, будто последовавшая тишина что-то значит. Что я начинаю его возвращать.
— Назад пути нет. Теперь я вижу только то, что впереди, — его голос шершав и низок, будто он не доверяет ветру и боится, что тот унесёт слова чужим ушам. — Идёшь со мной и увидишь правду того, что вокруг тебя происходит. Остаёшься — останешься в темноте и умрёшь.