Зеркало чудовищ (ЛП)

Я встретила его взгляд, вдруг слишком остро осознав, как близко наши лица.
— Уверен, что не для того, чтобы опередить нас?
Хмурясь, он на миг — на один — словно скосил взгляд мне на губы.
Я почувствовала этот взгляд всем телом; жар расплеснулся из центра. Тени сомкнулись вокруг — Имморталии, стены, стол — всё исчезло, кроме него.
— Ты боялась, что я опять ушёл? — спросил он низко. Тепло. Он смотрел из-под ресниц и чуть наклонился ближе; я едва расслышала: — А я думал, ты не хочешь меня рядом…
  
Его дыхание смешалось с моим. Сердце трепыхнулось в груди — маленькая птица, бьющаяся о прутья. Его губы шевельнулись, складывая беззвучное слово.
Настоящее. Слово вспорхнуло в сознании, сбив дыхание. Настоящее.
Но Эмрис выпрямился, отступил. Постучал пальцем по раскрытой странице и вернул себе внимательный вид, тихо хмыкнув, — будто ничего и не было.
Будто меня тут не стояло — забытая мысль.
В этот миг, с румянцем, горящим до самых скул, я не знала, кого презираю больше: его — за игры, или себя — за то, что отдала ему раунд.
Я шумно выдохнула носом и опустила взгляд на страницу. Вверху было выведено: MIRROR OF SHALOTT, ниже — две разные руки вписали даты и имена.
Январь 1809 — июнь 2000 — Лоран Перро, Парижская гильдия — чердак дома?
Продано в августе 2000 — Эдвард Уирм, Лондонская гильдия — Ривеноак.
— Мои предки, может, и водились здесь с грызунами, — сказал Эмрис, — но даже я признаю: записи они вели безупречно.
— Господи боже, — сказала я. — Уирм?
— Старина Уирм, — подтвердил Эмрис. — Помню, у него с Нэшем была какая-то перепалка…?
— Очень мягко сказано. Нэш прикрылся им как живым щитом, когда открывал хранилище, и это стоило ему почки, — сказала я.
— И всё? — сухо уточнил Эмрис.
— Ужасно глупо было для Уирма так из-за этого заводиться, — проворчала я, сверля глазами бумагу. — У него есть вторая, совершенно исправная.
Уголок губ Эмриса дрогнул. Я заставила себя отвести взгляд.
— Даже не думай смеяться, — предупредила я. — Он при всей своей гильдии запретил нам ноги в Ривеноак ставить.
— Знаю, — сказал Эмрис. — Я помню.
— Помнишь? — переспросила я, чувствуя, как по-новой накрывает стыд того момента. — Ты там был?
Он кивнул:
— И, к слову, позже он набрался и признал, что Нэш тут ни при чём. Он сам активировал проклятие и не успел отскочить. А Нэш позволил ему соврать, ради его гордости. Он самодовольный осёл.
От такого Эмрис мог бы сдуть меня одним пальцем. То, что Нэш на этот раз не виноват, — одно. Но то, что Эмрис сказал это мне — почти… доброта, и от этого ещё страннее после такого дня.
Ну, утешила я себя, боги, может, и не пожалели меня настолько, что позволили ему увидеть тот первый унизительный момент, зато второй мне пощадили.
Брови у Эмриса сдвинулись, словно он уловил ход моих мыслей:
— …Почему у меня ощущение, что это не единственная причина, по которой ты его ненавидишь?
— Нужна ещё? — отрезала я. Ему-то всё равно. И я не собиралась дарить ему ещё один кинжальчик, чтобы резать меня.
Я годами не позволяла себе думать о том эпизоде с Уирмом — пусть таял в горьком море обиды на гильдию, которая бросила нас с Кабеллом детьми.
Хорошо ещё, что я не опустила щит настолько, чтобы рассказать Эмрису всю правду о наших годах в библиотеке. Как через несколько недель после исчезновения Нэша Уирм связался с Библиотекарем, попросив встречи с нами. Как пришёл, весь при параде, пахнущий дорогим деревом, и уселся с нами у камина. Как в омерзительно мягком тоне сказал, что мы переедем к нему, в его дворец, — и разве это не чудесно?
Тогда, в десять лет, я была готова закрыть глаза на прошлое: я сама злилась на Нэша и слышала от Уирма всё то, чего не могла обещать сама: что мы не будем голодать, не будем мёрзнуть под открытым небом, сможем ходить в школу и не мотаться по городам каждые несколько дней. Что мне не придётся смотреть на страдания брата и видеть ежедневно, как я не справляюсь.
Оглядываясь, я знала, что не стоило верить в эту сказочку. Знала. Но я была слишком отчаянно готова поверить, что кому-то не всё равно и что нам может стать лучше — и пошла уговорам навстречу. Я не уловила тогда тонкую, но настойчивую ниточку вопросов о наших недавних поездках с Нэшем, о том, что он искал, вплетённую в сладкие обещания. Я не знала, что Уирм тоже охотился за кинжалом Артура и без зазрения совести использовал бы двоих детей, чтобы выудить сведения.
Я знала одно: он велел нам собрать вещи и ждать его утром. И мы ждали всё утро.
Весь день.
Всю ночь.
В редкие минуты, когда я позволяю себе вспоминать тот день, приходится заново прожигать в себе то нестерпимое, обжигающее унижение в миг, когда я, наконец, признала, что нас обманули. Вспоминать, как Кабелл изо всех сил старался не плакать, пока мы заносили вещи обратно на чердак. Я поклялась, что больше ни один мужчина не сделает из меня дурочку.
И всё же вот я — напротив ещё одного, который сыграл на мне, как на скрипке.
— Понимаешь, что это значит? — начал Эмрис, оборвав мой неприятный спуск в память.
— Не терпится послушать, — пробормотала я.
— Ты ведь ни разу не была внутри имения? — уточнил он, будто нарочно соль на рану.
— Кажется, мы только что это выяснили, — огрызнулась я. Дом Уирма был и жилищем, и штабом гильдии. Нам навсегда запретили там появляться.
— А я был. И, кажется, знаю, где точно держат зеркало, — в его взгляде сверкнуло торжество. — Так что от меня ты пока не избавишься.
Я приоткрыла рот, выискивая контраргумент. Воздух вокруг холодел с каждой секундой, будто пытаясь удержать меня на месте.
— Думаешь, мы сами не справимся?
И всё же внутренний голос, редко подающийся, шепнул: Это ради Кабелла.
— До зимнего солнцестояния осталось девять дней, — напомнил он. — А ты понятия не имеешь, каковы планы Лорда Смерти. Ты…
Он резко осёкся, откинул голову. Воздух прорезал такой холод, какой я чувствовала лишь однажды, когда Белая Дама явилась в снежном ослеплении. Инстинкт и ужас толкнули меня бежать, но метка смерти вспыхнула такой острой болью, будто мне воткнули нож прямо в сердце.
Я не могла двигаться, не могла дышать, и тени за моей спиной зарычали.
Эмрис перехватил меня за куртку и рванул через стол к себе, как раз когда призрак сложился из пыли и мрака там, где я стояла мгновением раньше.
У меня едва кости из кожи не выпрыгнули при виде.
Длинные пряди её волос плавали вокруг, мерцая прозрачным светом. Даже тусклая лампа будто шарахалась от неё, скользила по лицу и отводила взгляд от его жуткой, голодной гримасы.
Белые, светящиеся глаза узнали меня; губы беззвучно сложили слово: Ты.
— Что… это вообще… такое? — выдохнула я.
Жар его тела был единственным спасением от ледяной пустоты в воздухе.
— Это чародейка, которой принадлежало это хранилище, — сказал Эмрис, отводя нас назад. — Энора, что на тебя нашло?
Её черты заострились, как лезвие, больше призрак, чем человек. Пыль, копоть, обрывки бумаги, лоскуты ткани и осколки плитки поднялись и облепили её, словно глина в руках скульптора. Они облекли её в мерзкую кожу из гнили и мусора. Даровали тело.
По подвалу пронёсся фантомный ветер, звякнули цепи на Имморталиях, а дверь наверху с шумом захлопнулась. Я вздрогнула от грохота и сморщилась от внезапной вони золы и кислой гнили. Комья мёртвой земли и щепки ещё тянулись к ней, царапая нам кожу, когда резали воздух.
Призрак раззявил пасть, показав клыки из камня и осколков плитки.
Ревенант, заорало сознание. Она становилась ревенантом.
  
Её руки вытянулись, сплетаясь, как лианы; когтистые ногти полоснули воздух, прямо к моей груди.
Эмрис, отпустив одной рукой меня, нащупал в ящике стола какой-то предмет — глиняный талисман, со знаком защиты от мёртвых.
— Нееееет, — завыла сущность, наполняя воздух тухлой скорбью. Она кинулась к нам, но когда пальцы приблизились к талисману, их разнесло — комья земли и золы с камина дождём посыпались на стол.