Леди варвара (ЛП)

Он ничего не говорит, и долгое время Харрек ведет себя так тихо, что я начинаю беспокоиться, не отключился ли он.
— Харрек? Ты в порядке?
— Да.
— Просто продолжай говорить со мной, хорошо? Все будет хорошо. — Я представляю, как у него течет кровь из ноги, которую я не вижу, и это только усиливает мое беспокойство. — Тебе нужно оставаться в сознании. — Это то, что они заставляют всех делать в кино, верно? Бодрствуй, несмотря ни на что. — Продолжай говорить со мной, пока не придут остальные.
  
— Никто не придет, — бормочет он.
— Не говори так, — говорю я ему ободряюще. — Они заметят, что мы ушли, и довольно скоро придут за нами.
— Ты должна уйти, Кейт, — снова говорит он мне. — Иди, пересеки ледник и встреться с ними на другой стороне.
— Они придут за нами…
Он качает головой, и еще больше льда сыплется вниз, пугая меня до соплей.
— Никто не придет, — снова решительно заявляет он. — Я сказал им не делать этого. Пройдут целые дни, прежде чем они заметят, что мы пропали.
Что? Дни? Что за чертовщина?
— Что? — я вскрикиваю. — Почему?
— Я сказал им не делать этого.
— Зачем тебе было так говорить? — я вскрикиваю и вздрагиваю, когда мой голос разносится по льду.
— Чтобы провести время наедине с тобой.
— Что ж, поздравляю, черт возьми. Прямо сейчас мы официально одни. — Я так шокирована и расстроена, что даже не могу вспомнить, что нужно быть с ним милой, учитывая, что он в ловушке. — Я не могу поверить, что ты это сделал. Никто не придет? Совсем никого?
— Прости меня, — выдыхает он, и его голос звучит слабо. Он закрывает глаза и снова откидывает голову на лед.
— Подожди, — говорю я, падая животом на лед и протягивая к нему руку, хотя он слишком далеко. Я кричу на человека, который попал в ловушку и, возможно, умирает. — Харрек, мне жаль, ладно? Мы можем поспорить после того, как вытащим тебя оттуда.
Он издает звук, который может быть согласием, а может быть и стоном. Его глаза не открываются.
— Я прямо здесь, хорошо? Что бы ни случилось, мы будем в этом вместе.
Харрек поднимает на меня глаза.
— Я не хочу, чтобы ты подвергалась опасности, красавица Кейт. Ты должна оставить меня.
— Перестань так говорить…
— Скоро стемнеет.
— А на льду есть хищники? — спрашиваю я.
Он сдвигается — или пытается это сделать — и морщится.
— Нет. Только не ночью. Слишком много опасных трещин во льду.
— Ты имеешь в виду, что животные слишком умны, чтобы не ходить тут, но мы это сделали? Ты, бл*ть, серьезно?
— Это было безопасно, пока ты не толкнула меня.
Я сдерживаю свой язвительный ответ, потому что, ладно, я действительно толкнула его. Препираться прямо сейчас не имеет смысла. Я убью его, когда мы оба будем в безопасности.
— Ладно, давай подумаем, как нам вытащить тебя оттуда. — Мне нужно как-то поднять тебя. — Я оглядываюсь в поисках дерева, или своего лука, или чего-нибудь еще, но вокруг нет ничего, кроме льда и еще раз льда. — Я потеряла свое оружие, когда упала…
— Когда ты толкнула меня…
— Черт возьми, заткнись, — рявкаю я на него.
Он хихикает, и этот звук одновременно и трогательный, и душераздирающий, потому что он звучит слабо. Уставший. От боли.
— Ты мне нравишься, когда злишься.
— Должно быть, поэтому ты меня все время бесишь, — бормочу я. — Где твоя веревка? Или твое копье?
— Веревка у меня в рюкзаке, — говорит он, морщась. — Я потерял свое копье.
— Ты и рюкзак свой потерял, — замечаю я, потому что его спина прижата ко льду. — Все в порядке. Мы что-нибудь придумаем. — Я сажусь и открываю свой рюкзак, вытаскивая оттуда все необходимое. Что-то здесь, несомненно, должно сработать для спасения.
— Кейт, — зовет он с ноткой паники в голосе. — Ты здесь?
— Я здесь, — отвечаю я и снова выглядываю за край. — Я не уйду.
— Я не могу тебя видеть, — бормочет он и пытается протянуть ко мне руку. Я могла бы заплакать от того, как далеко это внизу. Я никак не могу дотянуться до него, даже вытянув пальцы. Но я все равно наклоняюсь и пытаюсь, потому что мне нужно что-то сделать. Что-нибудь.
— Я искала в своем рюкзаке, — говорю я ему. — Должно же быть что-то, что мы могли бы использовать вместо веревки.
Он кивает.
— Поговори со мной, по крайней мере.
— Я так и сделаю. Я буду говорить, пока у меня не отвалится челюсть, если понадобится.
Глава 5
Кейт
Я говорю, когда темнеет. Я говорю, когда выходит луна и поднимается высоко в звездном небе над головой, наполняя мир лунным светом, достаточным, чтобы его можно было видеть. Я говорю и говорю, несмотря на то, что у меня охрипло горло, и я очень устала. Я говорю, даже когда Харрек замолкает, рассказывая о том, как я росла и каково это было — быть похищенным во сне космическими пришельцами.
Все это время я разрываю свою одежду в клочья и переплетаю кожу в веревку.
Поскольку у меня нет веревки, мне придется сделать ее самой. Я понятия не имею, к чему я собираюсь ее прикрепить, но я что-нибудь придумаю. Сначала я думала привязать леггинсы к тунике и сделать таким образом веревку, но я боюсь, что тонкая кожа порвется, и тогда у нас ничего не останется. Итак, я вырезала толстые полоски из кожи, пока от моей дополнительной одежды не осталось ничего, кроме лент, и теперь я сплетаю их в толстую веревку, которая будет достаточно прочной — и достаточно длинной — чтобы поднять Харрека.
Но мне нужно много веревки, а это значит придется плести ее всю ночь и молиться, чтобы он не проскользнул и не упал еще ниже.
— Итак, мой отчим, — заканчиваю я, рассказывая ему еще одну историю о моем чрезвычайно суровом, совершенно неприятном отчиме. Я не люблю много говорить о нем, потому что он никогда не был моим самым большим поклонником. Я слишком крупная, чтобы быть «привлекательной» в его глазах, и слишком неуклюжая, чтобы быть таким спортсменом, как он. Однако он чертовски любит мою мать, и это его единственное хорошее в нем. — Я не собираюсь скучать по нему, но я буду очень скучать по своей маме. Наверное, я рада, что он у нее есть. Я думаю, какое-то время для меня было совершенно очевидно, что она любит его больше, чем своего ребенка. Я говорю это не как озлобленный ребенок. Он ударил меня по лицу и ударил сильнее, чем любой родитель должен бить своего ребенка, и все, что она могла сказать, это то, что я сделала что-то, чтобы заслужить это. Я была действительно счастлива съехать, когда это сделала. Мои подростковые годы не были веселыми.
— Я рад, что этого человека здесь нет, иначе я бы пожелал ему смерти, — ворчит Харрек.
Я хихикаю, заплетая кожу как можно быстрее.
— Я не думаю, что он преуспел бы здесь. Ему не нравится снег.
— Тогда я люблю это место еще больше, потому что он это ненавидит, — говорит Харрек. — Но, по крайней мере, когда ты росла, рядом с тобой была твоя мать. Я потерял обоих своих родителей в очень юном возрасте.
— Правда? — От этого мне становится грустно за него. Я потеряла своего отца, когда была слишком мала, чтобы помнить его, но у меня всегда была моя мать. — Сколько тебе было лет?
— Шесть смен сезонов, — говорит он голосом, полным печали. — Достаточно взрослый, чтобы помнить их.
— Они умерли от кхай-болезни? — спрашиваю я, вспоминая, что кто-то говорил об этом раньше. В то время многие члены племени умерли, и это случилось примерно за пятнадцать лет до прибытия Джорджи и остальных. Послушать, как они говорят об этом, так ша-кхаи были почти уничтожены.
  
— Раньше, — говорит Харрек. — Мои мать и отец были свирепыми охотниками, и они любили большое соленое озеро. Они часто ходили туда на охоту. Они охотились на та-ли, и охота прошла неудачно. Оба моих родителя были убиты вместе с тремя другими охотниками. Моя мать носила в животе комплект, и он тоже умер. Это было тяжелое время для нашего племени.