Феникс. Сгореть дотла (СИ)

— Кто… там?
— Иви? — на пороге стоит испуганная Глория.
— Ты меня чуть до инфаркта не довела! — я обнимаю ее чуть ли не до хруста позвонков. — Я уже думала звонить в консульство!
— Послушай, это важно, — она хватает меня за руку. — Пообещай, что всегда будешь осторожна за рулем!
Ее голос дрожит.
— Не езди одна!
Я ответно сжимаю ледяную ладонь, но паника передается и мне.
— Глория, ради Бога, не трясись! Почему я не должна…
Меня прерывает звонок телефона, и я машинально тянусь к трубке.
— Мисс Райли, с вами хотели бы поговорить полицейские, — вежливо сообщает портье. — Они могут подняться прямо сейчас?
— Да, конечно, — бормочу я, а когда оборачиваюсь, чтобы приободрить подругу, обнаруживаю, что номер пуст.
Куда она делась? Что за чертовщина? Впопыхах накинув халат, я выскакиваю в коридор.
— Глория!
Подруги не видно, но я продолжаю отчаянно выкрикивать ее имя.
— Вернись, Гло!
Что происходит? Мне же не приснился разговор с ней?
‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍  У лифта я сталкиваюсь с полицейскими.
— Мисс Эвелин Райли? — с заметным акцентом уточняет один из них.
— Что происходит? — как заведенная повторяю я.
Я все еще обращаюсь к пропавшей Глории, но они думают, что вопрос адресован им.
— Сожалею о том, что приходится это сообщать. Сегодня ночью в районе Андерлехт произошла крупная авария. Глория Робертсон находилась на одном из перевернувшихся мотоциклов — в кармане куртки было найдено водительское удостоверение на ее имя. Не могли бы вы проехать с нами и пройти процедуру опознания?
— Это невозможно… — охнув, я оседаю вдоль стенки.
Мы же только что разговаривали, и она держала мою руку! 
Оставшаяся часть дня проходит словно в полусне. Меня отвозят в участок, проводят в морг, показывают тело. Господи, я не хочу верить, но это действительно Глория. Неужели я сошла с ума, и в отеле мне все привиделось? Как в тумане я подписываю какие-то бумаги, потом еду в консульство, выслушиваю соболезнования и получаю очередной бланк. Миссис Робертсон звонит каждый час, надеясь услышать, что произошла ошибка. Но нет, все реально. И эта реальность страшнее ада… Ну конечно же… «Ад»!
Меня встряхивает как от удара током, когда я вспоминаю название бара. Загуглив адрес, я долго кружу по узким улочкам в старой части города, пока не натыкаюсь на знакомую вывеску с полуголой дьяволицей в языках пламени. Точно. Мы были здесь вчера.
Внутри нет света, а дверь заперта, но теперь меня ничто не остановит.
— Откройте! — барабаню я по ссохшейся деревянной раме.
Проходит почти пять минут, прежде чем щелкает задвижка. Я дергаю ручку, но дверь едва приоткрывается. В образовавшуюся щель высовывается заспанный рабочий в спецовке, вымазанной краской, и что-то бурчит на немецком.
— Извините… мне нужно зайти, — я непонимающе развожу руками.
— Ремонт. Два месяц, — на ломаном английском поясняет он.
Это подозрительно. Не просто так они закрылись — им есть, что скрывать. Наверняка внутри остались улики, которые привлекут внимание полиции.
— А вчера? Вы знаете, кто здесь работал?
— Вчера тоже ремонт, — упрямится рабочий. 
Дальнейшие уговоры бесполезны. Он запирает дверь, и я готова расплакаться от бессилия. Я никому не сказала, что видела Глорию после ее смерти. Не хватало, чтобы мне приписали психические отклонения. Себе этот феномен я объясняла так — в выпивку что-то подмешали. Поэтому бар был моей последней зацепкой. Возможностью доказать хотя бы самой себе, что я не умалишенная. И теперь надежда найти ответы исчезла в запертом подвале.
Почувствовав пристальный взгляд, я оборачиваюсь… и замираю. Знакомая фигура, ехидная улыбка, татуировка на шее — это он! Бармен из сна! Стоит через дорогу от бара. И снова за его спиной вьется странный сгусток. Господи, какой же наркотик действует так долго? Почему я это вижу?
 
— Зачем ты за мной следишь? — словно в трансе я двигаюсь к нему.
Он не уходит и не отворачивает лица, а удивление в голосе кажется искренним:
— Ты меня помнишь?
— А ты сделал что-то, чтобы я забыла? — я сую руку в карман и незаметно включаю запись на смартфоне. Пусть сознается, чем нас напоил, и я с радостью сдам его полиции. — В коктейле был наркотик?
Бармен молчит.
— Тебе за это заплатили? — делаю еще один шаг, и перед глазами возникает образ Глории. Она поднимает горящий шот, задорно смеется и салютует мне. Воспоминание отрезвляет, и я накидываюсь на бармена с кулаками: — Это твоя вина!
Не дожидаясь удара, он сдавливает мои запястья.
— Думаешь, ты особенная? — красные глаза полны ярости. — И имеешь право мне дерзить?
Его хватка сильна, но я слишком зла, чтобы осознать исходящую от него опасность:
— Мне плевать, кто ты!
— Неужели? — развернувшись, он выбивает плечом дверцу неприметного антикварного магазинчика и тащит меня за собой.
Я зову на помощь, пытаясь вырваться, но внутри никого нет.
— Доигралась? — он впечатывает меня спиной в стену и удерживает за горло. Не душит, но сжимает весьма ощутимо — не вырваться. — Я могу свернуть твою хилую шею одним движением.
— Почему же раньше не свернул? — хриплю я.
Во вчерашней выпивке явно было что-то, влияющее на инстинкт самосохранения. Иначе я не могу объяснить собственную браваду. Зачем я нарываюсь? Чтобы присоединиться к Глории?
Бармен хищно прищуривается. Его глаза не просто красные, а багровые, с поволокой. И вблизи… они не похожи на линзы.
— Как ты меня узнала? — он сильнее сдавливает шею. — Не вздумай солгать, я это почувствую.
Мне тяжело дышать, не то, что ответить. Бармен ослабляет хватку. Судорожным глотком я наполняю легкие воздухом, и, наконец, разбираю, узор на его ключицах — шипящую змею во всполохах пламени. От малейшего сокращения мышц ее извивающееся тело приходит в движение, а крошечная капля пота, стекающая по одному из клыков, кажется настоящим ядом. На курсе живописи нас всегда учили обращать внимание на детали, и если бы я рисовала портрет с такого необычного натурщика, именно распахнутая пасть стала бы главным акцентом.
— Как? — повторяет бармен, пока я откровенно пялюсь в вырез его рубашки.
— По татуировке. Она… — запинаюсь, подбирая слова. Завораживающая? Гипнотизирующая? — Приметная.
— Ты и ее видишь?
Он недоверчиво кривится, но руку с горла все-таки убирает.
— Она же… на открытом месте, — я пожимаю плечами. — И у меня есть глаза.
— Очень красивые.
От его шепота меня кидает в жар. Комплимент? Сейчас? Секунду назад он грозился свернуть мне шею.
— И губы, — бармен проводит по ним кончиками пальцев.
А я… не делаю ни малейшей попытки его оттолкнуть! Как? Как он это делает? Почему я не сопротивляюсь? Я как во сне. Или в дурмане.
Меня знобит. Я понимаю, что надо бежать, но ноги словно пригвоздили к полу. Страшно до мурашек. До подгибающихся колен. До холодка внизу живота. А я не двигаюсь с места — бармен пугает и одновременно притягивает меня. И это… неправильно. Он виноват в смерти Глории! Я чувствую исходящую от него опасность, но все равно отчаянно жду поцелуя.
 
— Я знаю, чего ты хочешь, — насмешливо улыбается он, так и не касаясь моих губ своими.
Самолет легонько подкидывает на полосе. Вывалившись из сна, я щурюсь от света из иллюминатора — родная Атланта встречает ярким солнцем. Девять часов в воздухе, наконец, позади. Мы приземлились, и теперь придется встретиться с родителями Глории. Объяснить, утешить, помочь с организацией похорон. Я не готова, но от этого никуда не деться.