Униженная жена генерала дракона (СИ)

  
Глава 46
 
— Как выяснилось, возможно! — произнёс генерал, и в его голосе не было ни тени сомнения. Только лёд. Только приговор.
Я посмотрела на него — и впервые увидела настоящий гнев. Не тот, что он показывал у ворот гарнизона, когда гнал солдат обратно в строй. Не тот, что мелькал в глазах, когда он думал, будто меня изнасиловали.
  
Это был гнев дракона. Холодный. Бескомпромиссный. Тот, что не оставляет места для слов, для объяснений, для слёз.
— Вы думаете, я отравила своих клиентов? — выдохнула я, и голос дрогнул не от страха, а от обиды. — Те самые люди, что кормят меня? Что улыбаются, когда я даю им блин? Что называют меня «мамой»?
Он молчал. Стоял, как стена. Как приговор.
— Ладно, — сказала я, резко отворачиваясь. — Раз вы так уверены — посмотрите сами.
Я подошла к бочонку, сняла крышку, взяла чистый ковш и налила воды из ведра. Потом — сахар, кислоту, каплю «вкус-обманки», щепотку красителя. Всё перед ним. Без спешки. Без дрожи в руках.
Я размешала. Налила в новый стаканчик — прозрачный, магический, одноразовый, как и все остальные.
— Вот. Это то, что я делаю. Каждый день. Для каждого.
— А это — то, что осталось в бочке, — я налила немного из бочонка в другой стакан. — Сравните.
Он взял оба. Понюхал. Попробовал. Медленно. Внимательно.
Потом посмотрел на меня — и в его глазах мелькнуло сомнение. Но не раскаяние. Нет. Просто… замешательство.
— Вкус одинаковый, — сказал он наконец. — И… не алкоголь.
— Я сама пила! — вырвалось у меня. — Три стакана! И ничего! Ни рвоты, ни драконов в юбках, ни галлюцинаций! Я даже не пьяная! Я трезвая, как ваш приказ на марше!
Я схватила третий стакан, налила «Принцессу» — ту, что из бочонка — и залпом выпила. Через силу. Через горло, сжатое от обиды. Через комок, который подкатил к глазам.
— Видите? Жива. Здорова. Не пою про любовь конюху. Не вижу зелёных драконов.
— И да, — добавила я, указывая на мешок у стола, — всё одноразовое. Всё. Стаканы, бумажки. Я мою руки сто раз в день! Я боюсь, что кто-то заболеет! Я косынку надеваю, чтобы волосы не сыпались в блины! И закалываю их! Что кто-то скажет: «Дора — грязнуля!». А вы… вы приходите и говорите, что я отравила?
Голос сорвался. Я отвернулась, чтобы он не видел, как по щекам катятся слёзы. Не от страха. От предательства.
Он молчал долго.
— Я обязан проверить! Большая часть лежит со страшным отравлением. Медчасть борется за жизни.
— Думайте, что хотите, — кивнула я, не глядя на него. — Я всё сказала и показала!
Он не ответил. Просто кивнул — коротко, сухо — и развернулся.
Ушёл.
Без извинений. Без «простите». Без даже «я подумаю».
Я смотрела ему вслед.
И впервые не чувствовала надежды.
Не видела в нём спасителя.
Видела дракона.
Того самого, что сжигает всё, что выходит из-под его контроля.
Того, кто быстро лишает милости — и ещё быстрее превращает человека в «инцидент».
«Не все драконы одинаковы», — шепнула я себе, словно издеваясь над собственными мыслями.
Но, видимо, я ошиблась.
Я медленно свернула прилавок. Сложила стулья. Сняла вывеску.
«Блинный пирог». «Напиток принцессы».
Смешно.
Принцесса больше не существует.
А Дора… Дора, кажется, тоже.
Я запрягла «Герцогиню» и «Баронессу». Они смотрели на меня с тихим сочувствием — или, может, просто ждали, когда я дам им воды.
Мы уехали.
Не оглядываясь.
Потому что возвращаться я не хотела. Больше никогда.
  
Глава 47
 
Ночью я остановилась у озера. Тихого, тёмного, с отражением луны на воде.
Развела костёр. Накормила лошадей.
А потом сняла платье и пошла к воде — стирать.
Мука, жир, пятно от мёда… и, может быть, слеза, которая упала прямо на ткань.
Я стояла по колено в холодной воде, тёрла ткань и плакала.
Не тихо. Не «по-взрослому».
А так, как плакала тогда, на мраморе — без стыда, без надежды, только с болью.
— Как так получилось? — шептала я, словно жалуясь судьбе. — Я же ничего не сделала… Я же старалась…
Я выпила столько «Принцессы»…
А им — плохо.
Значит, дело не в напитке.
Или… всё-таки в нём?
А вдруг какая-нибудь личная непереносимость?
И тут вспомнились слова мага:
«Это экспериментальный вкус. Ещё нет в продаже!».
А у солдат — рвота и бред.
Значит, я всё-таки виновата.
Не злым умыслом. Не ядом.
А глупостью.
Глупостью торговки, которая решила, что знает лучше мага. Глупостью экспериментатора, который хотел сделать этот мир чуточку лучше! Безалкогольное вино! Это же гениально! Мне так казалось.
«Немного магии» — это безопасно.
Что мир прост и добр.
Я прижала мокрое платье к груди и обняла себя.
Как тогда, в трактире, когда держала плащ.
Только теперь — никто не спасёт.
Потому что я сама всё испортила.
Завтра у меня есть выбор.
Вернуться на поляну — и рисковать, что солдаты больше не придут. Что генерал запретит торговлю. Что слухи разнесут: «Дора отравляет!».
Или… попробовать свои силы в городе.
Среди тех, кто не знает моего имени.
Кто не видел, как я плачу над бочонком.
Кто не знает, что за «Принцессой» скрывается бывшая жена дракона, которая всё ещё ошибается.
Я не знаю, что выберу.
Но знаю одно:
Блинный пирог останется.
А «Принцесса»…
«Принцесса» умрёт сегодня ночью.
Вместе с моей наивностью.
Я вылила остатки бочонка в ведро. Видя, как красивый напиток плещется в ведерке.
Я расхаживала у костра, завернувшись в одеяло. В костре догорали бумажки и стаканчики. Я считала, что уже достаточно насолила природе, когда прибиралась в фургоне. Теперь у меня всё экологично. Без отходов.
Лошади фыркали во сне.
«Может, быть свободной — это и есть платить за каждую ошибку самой?»
И, может быть…
Это и есть настоящая жизнь.
  
Глава 48
 
Ночь была чёрной. Не романтично-звёздной. А глухой. Пустой, как моё сердце после его слов.
Я сидела на полу фургона, свернувшись в комок, как зверь, загнанный в угол. В руках — его плащ. Тот самый. Чёрный. Тяжёлый. Пахнущий дымом, сталью и… им.
— Ну что, генерал? — прошептала я, глядя на ткань, будто она могла ответить. — Ты пришёл спасти меня из огня… А потом пришёл обвинить меня!
Ты вытащил меня из-под ног толпы… А потом обвинил, не выслушав.
Ты дал мне плащ… А потом лишил меня веры в себя.
Голос дрожал. Слёзы — нет. Пока нет. Только боль. Холодная, как его глаза в тот вечер.
— Я ничего не сделала! — вырвалось у меня, и я сжала плащ так, что пальцы заныли. — Я старалась! Я мыла руки сто раз! Я всё делала сама! Я даже выпила этот напиток! Три стакана! И ничего! Ни драконов в юбках, ни рвоты, ни бреда!
А они… они пришли ко мне с улыбками! С монетами! С надеждой на вкус детства!
Я замолчала. В горле стоял ком. Огромный. Невыносимый.
— А ты… ты даже не спросил. Не дал объясниться. Просто пришёл как палач. Как будто я — не человек. Как будто я — инцидент.
Слёзы хлынули. Не тихо. Не «по-взрослому». А по-настоящему — громко, безудержно, с рыданиями, которые рвали грудь изнутри.
— Я ведь поверила тебе! — крикнула я в пустоту, в ткань, в память. — Я думала… Я думала, что ты — другой. Что ты — не как они. Что ты видишь во мне не принцессу, не торговку, не зеленоволосую чокнутую… а просто меня!
А ты… ты оказался драконом. Как все они. Драконом, который никогда не признает свою ошибку! Который смотрит ледяным взглядом! Драконом, который никогда не просит прощения, считая это актом унижения!
Только твой огонь — не пламя.
Твой огонь — молчание. И взгляд, в котором нет веры.
  
Я подняла плащ. Посмотрела на него — как на последнее напоминание о том, что я когда-то надеялась.
— Ну что ж… — прошептала я. — Если ты не веришь мне… зачем мне твой плащ?