Убийство с чешским ароматом
Увидев в зеркале отражение женщины в оливковом платье, девушка готова поверить во все страшные истории этих мест.
На повороте появилась полукруглая ниша, за которой снова темная пустота, и Саша почувствовала себя совсем неуютно, когда каменная лестница повела их вниз.
На следующей площадке неожиданно оказалась старая печь, видимо, отсиживаясь в подземельях, жители обогревались и готовили еду, и удивительно было, как враги не заметили дыма, ведь из печи должен быть выход на воздух, наверх.
А потом лестница повела их в темноту, где уже не было рассеянного света фонарей, напоминавшего факелы, и солдаты включили мощные фонари.
Здесь уже не было ничего, кроме тоннеля среди каменных стен, и, хотя шли они не больше пятнадцати минут, Сашеэто время показалось вечностью. Увы, в конце концов группа натолкнулась на каменную стену, при свете фонарей было видно, что когда-то здесь произошел обвал горных пород, а потом – по виду тоже очень давно, здесь дополнительно положили камни, соорудив стену.
Как и в Бржевнице этот тоннель, хотя и был гораздо длиннее туристического, никуда не привел.
Группа повернула назад, что очень порадовала Сашу, на сей раз она шла впереди, сразу за одним из солдат с мощным фонарем.
Наверху их ждали новости.
***
Все ходы из домов, расположенных в долине, были завалены, в некоторых домах были замурованы даже входы. Кроме одного.
Одна из групп обнаружила подземный тоннель, ведущий в замок, правда, заканчивался он старинной плитой, которую, на первый взгляд, не трогали, но ход этот начинался в подвале дома, где жил Томаш Герд с матерью.
Хотя женщина уверяла, что этим ходом давно не пользуются, полицейские убрали все ведра и прочую утварь, которой была заложенная деревянная дверь в подвал, и группа отправилась вперед по тоннелю. В самом конце, в тупике, был обнаружен рюкзачок Кьяры Манин.
Пани Гердова, мать Томаша, лишь всплескивала руками и вытирала непрерывно текущие по щекам слезы. Она начинала говорить, но снова заходилась в рыданиях.
– Я же знаю своего сына, ну не мог он, господа полицейские, да и я в тот день дома была весь день! Я бы заметила рюкзак! Не мог Томаш! Он хороший мальчик! Работы здесь нет, так он мне в замке помогает, учиться собирался ехать, не мог он, зачем ему эти иностранки!
Как Саща не старалась стоять в сторонке и не мешаться под ногами, мать Томаша углядела единственную женщину в группе, схватила ее за рукав, словно надеясь, что Саша поймет и поможет. Одной рукой она утирала слезы, другой крепко вцепилась в куртку девушки.
Саша не понимала ни слова, но не трудно было догадаться, что говорит и о чем просит безутешная женщина, она чувствовала себя ужасно, и лишь пыталась осторожно высвободить руку и все время кивала головой. Лука отцепил женщину от Сашиного рукава, и развернул ее к дому, поглаживая по спине и тихо говоря что-то
по-итальянски.
Пани Гердова махнула рукой и, опустив голову, медленно пошла к некогда тихому дому, где сейчас проходил уже третий обыск и все внутри было перевернуто.
– Томаш так и стоит на своем, – сказал Карел в машине. – Я сам не могу понять, зачем ему понадобились девочки, а главное, надо было справиться с двумя, потом куда-то спрятать трупы. Вернемся – нужно снова его допрашивать.
***
Вся эта суета не коснулась отца Матея.
Уже пару дней он был предоставлен сам себе, и жизнь вошла в прежнюю колею. Он служил мессы, беседовал с прихожанами, ел свой простенький ужин в доме приходского священника, где пожилая монахиня, сестра Урсула, приставленная к этой работе пару десятков лет назад, убирала и готовила и за все эти годы стала для отца Матея родственной душой.
Но сейчас даже с сестрой Урсулой не хотелось делиться тем, что не давало старому священнику покоя. Механически выполняя свои обязанности, отвечая на вопросы, вежливо здороваясь с прихожанами или без аппетита проглатывая завтрак или ужин, отец Матей мыслями был далеко отсюда. Он плохо спал ночами, забывал привычные вещи и даже оставил где-то перчатки, да так и не нашел.
И каждое утро, заходя в свой храм, отец Матей вставал на колени перед огромным распятием, висящим на стене. Он боялся поднять глаза на Того, чьи раны все еще кровоточили на каменном кресте. Стоя на коленях и глядя в пол старый священник мысленно просил простить его – за обман, за нарушение заповедей, которое он совершил. Раньше он и помыслить не мог о таком поступке, но сейчас он просто не видел другого выхода.
–Это же во благо… они должны понять… должны прекратить богохульство… он был почти уверен в своей правоте, почти – потому что так и не решался поднять глаз.
Отец Матей прослужил в городке без малого сорок лет, приехав сюда в момент падения социализма совсем еще молодым священником. Тогда все были полны энтузиазма и надежд.
Католическая церковь всегда была сильна в землях Чехии и Моравии, вплоть до 15 века, когда из-за непомерных запросов святых отцов и обнищания народа появилось реформаторское движение, требующее отказаться от роскоши и упростить церковные обряды. Ян Гус оказался настолько популярен, что даже пятьсот лет спустя, к началу 20 века, лишь 35 процентов населения Чехии считали себя католиками.
Еще большие потери понесла церковь во времена социализма, когда она была упразднена и объявлена вне закона.
Поэтому молодой падре и был полон надежд, приступая к своему служению во время больших перемен.
Надеждам его не суждено было сбыться. Лишь треть граждан страны стала считать себя католиками, государство активно поддерживало любые религиозные институты, и какая-то часть населения с интересом окунулась в новые непривычные доселе конфессии, но особенно отца Матея расстраивало появление гуситской церкви, ну какие сейчас гуситы! А им даже старинный храм в центре Праги отдали! Но более половины населения вообще открыто заявляют, что они атеисты.
Старого священника уважали в городке и окружающих деревнях даже те, кто никогда не приходил в церковь и считал, что это пережиток прошлого. У него была небольшая, но верная паства, и уже третье поколение приходило на мессы.
Но в этих краях, как, впрочем, и по всей стране оставались популярными народные языческие обряды. Когда-то с горячностью молодости, сейчас спокойно и даже рутинно он все еще пытался объяснить своим прихожанам, что один и тот же человек не может приходить на мессу и причащаться Тела Христова и участвовать в народных обрядах сожжения – пусть и символического – черных ведьм и наряжать языческое майское дерево. Но все это существовало столетиями бок о бок и видимо ни с его талантами проповедника что-то изменить.
Бржевнице и ее маленькая отдаленная часть у замка Браник тоже относились к его приходу.
Отец Матей несколько раз служил мессы в старой замковой часовне, в полном одиночестве, даже сейчас в 21 веке, его прихожане не решались прийти туда на службу. Тем не менее, ничего не случалось и никаких потусторонних существ не выползало из тьмы, и отец Матей обманывал своих прихожан, ни разу не переслав их послания не только в Ватикан, но и своему пражскому начальству.
Что произошло в этот раз, он не знал. Видимо, кто-то написал напрямую в Ватикан и сейчас, после исчезновения девочек, колесо завертелось. И приезд брата Марко лишил старого падре аппетита и сна.
Он не знал, чего ожидать от приезда человека такого ранга, с каким он, простой приходской священник из глубинки, никогда не встречался так близко. Не отправят ли его за потакание суевериями и страшным историям в дом престарелых, чем все это закончится, отец Матей даже не представлял. Его волновало и участие иностранного комиссара в расследовании, понятно было, что дело вышло за рамки провинциального следствия, но больше сего беспокоило бесследное исчезновение девочек. Он надеялся, что в итоге будет получено простое и приземленное объяснение, не затрагивающее потусторонние сферы, а иначе он просто не представлял, что делать.