Хороший сын (СИ)

Папаня в очередной раз бросил пить и курить и теперь мучается. Ма говорит — на этот раз он будет стараться всерьез. Этот раз будет примерно стотысячным. С другой стороны, кто знает. Он же достал мне Киллера.
Мэгги Ма забрала с собой на работу — говорит, мал я еще один с нею сидеть, но уже достаточно большой и гнусный, чтобы оставаться дома один. Киллера она, правда, мне выводить на улицу не разрешает — пока. А я все равно почти вывел. Не понимаю, какая разница, когда я с ним буду гулять — когда Ма дома или нет. Я ее вообще не понимаю. Ма — такая же загадка, как зерновые батончики, странный мясной соус, как телевизионные лучи передаются по воздуху, Бермудский треугольник и уж тем более — правило офсайда в футболе.
Указания мне дали совершенно четкие. В левый конец улицы не ходить — там всегда беспорядки. В правый конец улицы не ходить, потому что там Ничья Земля и всегда беспорядки. Не соваться на холмы Брэй и на Боун, потому что там рядом протский парк, и они со своей стороны швыряются камнями через дорогу. Не лезть в старые дома, потому что в одном из них под каким-то пацаном провалилась лестница, и он сломал обе ноги. Кажется, и шею тоже. Хотя, может, Ма и преувеличила. Да, и еще не ходить на Яичное поле, потому что там клей нюхают.
Лучше бы Ма привязала меня к калитке или заперла в буфете.
Я наступил на две жвачки, лежавшие на асфальте, и дальше иду на пятках. Выкручиваю ноги от колена и щелкаю каблуками, будто на мне серебряные башмачки с золотыми пряжками. Ставлю правую ногу вперед, выкручиваю. Переношу вперед левую, выкручиваю. Выкрутил правую, шажок, выкрутил левую. Ух ты, а ведь здорово!
Быстрее, еще быстрее. Эй, глядите сюда! Больше никто так не умеет. А вот американцы — запросто. Потому что на них бейсбольные бутсы, как и на мне. Классно! Круто! Обалденно!
Краем глаза вижу, что за мной наблюдают. А почему бы и нет, когда я такой крутой? Я даже глаз не поднимаю. Вот я какой крутой. Видела бы меня сейчас Мартина, вот только она играет с девчонками. Или Мелкая Мэгги. Ничего, я ей потом покажу.
— Ну ты совсем плохой, Дуркелли! — На свете есть только один человек, которому кажется, что звать меня Дуркелли — смешно. Шлюхован из моего класса. Я терпеть не могу его, а он — меня.
— Эй, Дуркелли, последние мозги потерял? Очнись, дурилка, — цедит он.
— Зависть — плохое чувство и до добра не доведет, — бросаю я. А как ему мне не завидовать? Вон у меня какие классные бейсбольные бутсы. И как я коленки выкручиваю.
— Че завидовать-то? Твоим бутсам? Больно надо! Нафиг мне сдались такие бутсы! Да в Ирландии вообще никто в бейсбол не играет, — говорит он.
Я останавливаюсь.
— Верно, только я на каникулах еду в Америку, а там все играют.
— Так вот прямо в Америку? Ври больше! — Он ржет.
— В любом случае, их можно носить, даже если не играешь в бейсбол. Они называются «кроссовки», там они у всех есть. Ха! Погодите-ка полсекундочки. А спорим, он тоже будет учиться в Святом Габриэле? — Ну, и чем ты сейчас занят? — спрашиваю.
— Да я-то знаю, а ты догадайся.
Ухмыльнулся и пошел дальше. Взял надо мной верх.
Неприятно, но я ему позволил, потому что мне кое-что от него надо, так что выходит, что верх все-таки взял я. Улыбаюсь. Гляжу, как он плюет через плечо, — прямо как взрослый. Фу. Но он водится с Ардойнскими Крутыми Парнями. А в Святом Габриэле мне это может пригодиться. Нагоняю его — грудь колесом, руки в карманах, подбородок задран, колени вывернуты наружу. Сам такой крутой. Вышло, видно, неплохо, потому что он меня не отмутузил.
— Я в Святом Габриэле буду учиться. А ты? — спрашиваю с таким видом, будто страшно этим горжусь.
— Да ну, — говорит. — А я думал, тебя взяли в Святого Малахию.
Я фыркаю.
— Меня-то? Больно надо. Они там все снобы.
Мне очень хочется стать снобом, когда вырасту.
Молчание. Иду дальше. Поворачиваем за угол и шлепаем вдоль Яичного поля — там стоит сгоревшая яичная фабрика. Надеюсь, Шлюховану не туда.
У фонарного столба, где дорога упирается в край поля, стоит стайка девчонок.
 
— Гряз-ная шлю-ха! Гряз-ная шлю-ха! — скандируют они. — Англий-ская под-стилка! Англий-ская подстилка! Гряз-ная шлю-ха! Гряз-ная шлю-ха!
— Шлюха хуже, чем проститутка, потому что дает задаром, — произносит Шлюхован.
Странно от него такое слышать, потому как все говорят, что его маманя именно такая.
Кружок расступается, и я вижу, что к столбу привязана девчонка постарше. Она перемазана чем-то черным, вроде гудрона, а в это черное воткнуты перья. Предательница. Я вижу в кругу нашу Моль.
— Давайте, проходите, — говорит нам Моль. — И, Микки Доннелли, ты ведь помнишь, что тебе не разрешают заходить в старые дома.
— Знаю! — ору я и фыркаю, будто мне пофиг. Затягиваю Шлюхована в проход, в переулок за нашей улицей. — Давай сюда, а то Мэри нас отлупит.
Перед ним я никогда не называю ее Молью.
— Блин, у нее титьки еще больше выросли!
Он оглядывается на мелких девчонок, которые смотрят на старших девчонок. А говорит он про Бридж Маканалли. Я ее терпеть не могу. Бридж Маканалли все боятся, потому что она злющая, папаня ее сидит в тюрьме, поскольку был большим человеком в ИРА, а у нее в одиннадцать лет уже здоровенные титьки. Но я не поэтому ее боюсь. Я боюсь Бридж Маканалли из-за того, как она пьет кока-колу.
Она таскает деньги у соседей по улице, чтобы купить большую бутылку кока-колы — Ма такую покупает, чтобы добавлять ее в водку. Бридж пьет, запрокинув голову и перевернув эту здоровенную бутылку, кока-кола так и хлещет ей в горло. Горло булькает, будто она ящерица или пришелец, а она не отрывается, пока не выдует полбутылки. Я попробовал то же самое с банкой и едва не захлебнулся до смерти. Я вообще считаю, что кока-кола — опасная штука.
Но это еще не все про Бридж Маканалли.
Если вы едите яблоко, а кто-то вам говорит «дай мне краюшки», это значит, что вы должны обкусать яблоко по кругу, но так, чтобы сверху и снизу осталась мякоть; это и называется «краюшками». Бридж же просит еще и «середку»: то есть после того, как кто-то съел верх и низ, она доедает то, что нормальные люди выбрасывают: огрызок вместе с семечками. Это потому, что дома у нее вообще нечего есть, так как ее мать все тратит на выпивку.
— Винси тискался с Бридж, — говорит Шлюхован.
Интересно, «тискался» — это как?
Мы идем, а он говорит про девчонок — все какую-то грязь. Мне очень хочется домой, смотреть «Лорела и Харди».
— Давай, бери две, — говорит он, когда мы упираемся в тупик, и распускает веером палочки от леденцов, как будто он Ловец Детей из «Пиф-паф, ой-ой-ой».
Садится прямо на дороге — она перекрыта из-за старых домов. Ма из меня котлету сделает. Я проверяю, что никто нас не видит, потом сажусь рядом. Он втыкает палочку в мягкую гудроновую полоску посреди дороги. Гудрон слегка раздвигается, как очень густой черный клей, похожий на жевательную резинку. Я повторяю все за ним, в точности.
Таким же гудроном, похожим на черный клей, вымазали ту девчонку. Интересно, что они теперь с ней делают? И как она этот гудрон смоет с волос? Видимо, она этим самым занималась с бритом. Ее теперь выживут из нашего района. Когда закончим, пойду посмотрю, там она еще или нет. И если рядом никого, я ее спасу. Может, она и крутит любовь с бритом, но так все равно неправильно. В смысле, ты же не сам выбираешь, в кого влюбиться. Посмотрите на Ромео и Джульетту. На Красавицу и Чудовище. На Питерса и Ли. Про них я, кстати, одного не понимаю: слепой — еще и урод, хотя, казалось бы, слепой должен был выбрать уродку.
Мы делаем кресты: перекрещиваем две палочки, в середине обмазываем гудроном, прижимаем. Шлюхован сделал два, а я только один.
— Ты вчера этот филим видел? — спрашивает он.
— Который?
— Про войну, где они самолет строили. По-моему, это самый классный филим на свете. А по-твоему?
Так, посмотрим… есть «Звездные войны», «Бриолин», «Звуки музыки», еще тот, про маленького мальчика, который умирает от лейкемии — я прямо глаза выплакал — и «Ограбление в Монте-Карло». Гм… наверное, либо «Бриолин», либо «Волшебник страны Оз».