Хороший сын (СИ)

Отдаю Минни честь. Она хихикает, а я уношусь прочь — «бип-бип», прямо как Дорожный бегун из мультика.
«Не терзайся, подруга» — это Риццо говорит Сэнди в «Бриолине». Я очень люблю «Бриолин». У нас раньше была пиратская копия. На «Бетамаксе», который Папаня продал в прошлом году. А до того я все время смотрел «Бриолин». Мне больше всех нравится Риццо. Она ужасно смешная и поет две самых лучших песни — «Сандра Ди» (я ничего смешнее в жизни не слышал) и «Я вообще-то могу и похуже» (я в жизни не слышал ничего грустнее). Сколько ни смотрел, каждый раз над ней плакал. А еще над каждым эпизодом «Домика в прерии», «Маленького бродяги», а иногда и «Флиппера».
Дохожу туда, где начинаются новые дома, прохожу мимо дома Мартины. Заглядываю в окно, но ее не вижу.
— Пошел прочь! — орет Мартинина мама.
А я и не заметил, что она сидит на диване. Решит, что я вообще невоспитанный. Быстро ухожу.
Иду мимо девчонок, которые играют все вместе, гадина-Бридж, как всегда, верховодит. Мартина прислонилась к ограде на задах новой улицы Джамайка-Корт. Это единственное из названий новых улиц, которые я знаю. Заметила меня. Как она поняла, что нужно посмотреть в эту сторону? Видимо, мы как-то с ней связаны. Возможно, между нами образуется телепатическая связь. Улыбаюсь, машу рукой. Мартина проверяет, где там Бридж, потом смотрит на меня и тоже улыбается.
Так, теперь не испорти все, Микки. Покажи ей, какой ты крутой. Иду вразвалочку, будто заранее отрепетировал. Как настоящий актер. Существует только два крутых способа ходить по улице — вразвалочку или бегом. Бегом круто, потому что если ты бежишь, значит, у тебя какое-то важное дело или ты во что-то вляпался. И то, и другое — круто. А вразвалочку круто, потому что это значит: нет никакого такого места, куда тебе стоило бы спешить, а еще ты ничего не боишься и убегать тебе не от кого. А вот просто ходить — это совсем не круто. Просто самая некрутая вещь на свете. Вот теперь я понял, что значит «изображать крутого». Изображать — значит играть. Это главное. Я теперь всегда буду крутым.
Вижу, что в проулке сидит на стене наша Моль с подружками, курит.
— А я видел, что ты куришь! — кричу я и грожу ей пальцем.
— Ха, а я видела, что ты ходишь, как Джон Уэйн! — парирует она.
Ее подружки хохочут.
Я терпеть не могу Джона Уэйна. Папаня, когда напьется, превращается в его дурную копию. Нет уж, актерскую игру лучше оставить профессионалам — вроде меня.
— Скорее, как Джон Траволта. — Изображаю я походку из «Лихорадки субботнего вечера».
Девчонки просто писают кипятком. Я их герой.
Моль подбегает ко мне.
— Ты куда идешь?
— В магазин, для Минни, — отвечаю. — А на самом деле — для мамы.
Она прищуривает глаза.
— Не торчи там слишком долго. Купил, что надо, — и назад.
— Ладно, — говорю и повторяю Джона Траволту на бис, для нее и приятельниц.
— Идет, будто в штаны наложил! — орет Моль, и ее приятельницы дружно гогочут, скрестив ноги и подложив руки под попы. Выпендрежницы. Хотят, чтобы все на них смотрели. Я иду дальше.
— А я твои грязные трусы видела! — орет Моль.
Конечно, видела. Она стирает их руками в раковине на кухне. Повыделываться решила перед подруженциями. Нельзя, чтобы она взяла верх, хотя…
— А ты знаешь, что Ма сделала из твоих старых трусов тряпку?! — выкрикиваю я и убегаю.
В конце Джамайка-стрит проверяю, не бежит ли Моль следом. Заодно проверяю, не потерял ли пятерку. Вот вырасту, в один прекрасный день будет у меня собственная пятерка, и я всю ее потрачу на сладкое.
Проверяю, нет ли на Алайанс-стрит протов или хулиганов, подхожу к ограждению из рифленого железа. Там есть крошечная дверка, которая ведет к протам. Пользоваться ею не разрешают. Войдешь — убьют. Эти штуки теперь называют «мирными линиями» — просто животик надорвешь, потому что именно сюда люди приходят убивать друг друга.
Магазин старого Сэмми совсем рядом с этой самой линией. Выкрашен черной краской. Дверь обита металлическими пластинами. Тоже выкрашена черной краской. Окна прочные, в стекле проволока — чтобы осколки не разлетались во все стороны. Ого, стекло тоже черного цвета. Похоже на ворота в ад.
 
— Как жизнь? — спрашиваю я, не показывая Сэмми, что терпеть его не могу.
— Приветик, как там твоя Ма? — говорит он, как раз именно это и показывая.
Я здесь бывал только с ней вместе.
— Нормально, — отвечаю.
Миссис Малоуни попросила меня передать Сэмми записку. Можно подумать, я бы на словах не запомнил. Она что думает, мне три года? Так. Шесть крупных картофелин. Это просто. Встаю на колени, ощупываю мешок с картошкой. Достаю самые крупные. Мне их даже двумя ладонями не обхватить. Сам бы он никогда ей не положил такие крупные. Складываю их в прозрачный пакет, они лежат возле кассы. Можно несколько спереть. И что с ними потом делать? Соображай, Микки!
Пять секунд, а потом стреляем… мясной пирог… 4. Яйца, есть. 3. «Фэйри» для мытья посуды, так. 2. Горох, понятное дело. 1. Мясной пирог. Дошли до нуля! Есть! Спасение. Я сегодня не умру. Опустите лазерные пушки, парни. Давайте, пальцы с курков.
Прокладки. ПРОКЛАДКИ! Этого парни никогда не покупают. Именно поэтому она и попросила меня передать Сэмми записку. Ну, и как я ее теперь передам? Почему я не сделал так, как мне сказали? Ма правильно говорит, что я никогда не слушаю.
— Ты чего там ищешь?! — рявкает Сэмми.
— Ничего, — говорю я и страшно краснею.
— Как знаешь.
Входит, прихрамывая, какой-то дядька, за ним кто-то еще. Я прячусь в уголке на полу, перекладываю картофелины туда-сюда.
— Парень, да чтоб тебя, ты чего там шаришься?! — снова рявкает Сэмми.
Придется сказать. Но очень уж стыдно. В отплату я стягиваю у него несколько пакетов. Подхожу к кассе, вынимаю записку, показываю, что…
— Прокладки? — Он плюет на пол, растирает подошвой.
Киваю, и будто огромный кулак сжимает мне желудок. Он достает из-под прилавка палку, лезет на верхнюю полку у себя за спиной, подцепляет коробку, стаскивает вниз. Вместо того, чтобы сразу положить прокладки в пакет — так бы он поступил, если бы к нему пришла Ма, — он выкладывает их на прилавок и смотрит на дядьку, который только что вошел. Эта сволочь заставляет меня расплачиваться за то, что я не позволил ему себе помочь. Знаю я людей. Все они гады.
Тут я наконец разглядел, кто стоит за дядькой. Шлюхован. И смотрит, как меня тут крючит. Видимо, это его папаня. Ему уже сто лет как оприходовали коленки и выгнали отсюда. Видимо, разрешили вернуться, если нет — ему крышка.
Покраснев до кончиков ушей, кладу на прилавок пятерку. Сэмми набирает сдачу из кассы, ухмыляясь.
— Кстати, это пятерка, — говорю.
Ха! Я все-таки взял над ним верх!
Он смотрит на меня так, будто сейчас перережет мне горло, и хлопает сдачу на прилавок. Я пронзаю его убийственным взглядом, забираю записку и ухожу.
В зале стоит, согнувшись пополам, солдат, я протискиваюсь мимо. Один из пакетов зацепляется за его винтовку.
— Отцепился, малый! Чё, хочешь посмотреть на винтарь поближе? — спрашивает солдат.
«Винтарь» — вот смешно-то.
— Ты такие раньше видел? Может, у себя дома?
Явно новенький, потому что обычно такие вопросы задают только наедине — хотят, чтобы ты настучал на своего папаню. Сзади подходит Шлюхован. Он теперь может наплести ИРА, что я предатель, потому что со мной говорил брит. Или нажаловаться в Центр чрезвычайных ситуаций. Это такой наш местный полицейский участок, к настоящим копам мы не ходим, потому что они все проты.
— А шли бы вы отсюда куда подальше, — говорю я, пронзая его убийственным взглядом, чтобы все видели, что я не предатель.
В кондитерском — он через две двери по той же улице — стоит, согнувшись пополам, еще один брит. Почему их тут только двое? Они никогда так не ходят. Явно новенькие. Надо бы, конечно, подождать, пока Минни даст мне какой-нибудь мелочи и уже тогда идти в магазин, но уж очень хочется сладкого. Гммм… пару конфеток. Возьму парочку — она и не заметит.