Порочная красавица (ЛП)

Лицо Лучано становится еще мрачнее. Он рычит: — И он оскорбил мою мать!
Теперь моя очередь моргать.
— Твоя мать?
— Si! Он сказал, что она коза!
Я едва сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться. Я прикусываю щеку и смотрю на него, качая головой, словно не могу поверить своим глазам.
— Ты права, — говорит Лаки, выпрямляясь на сиденье. — Я не могу оставить это так. — Он на мгновение задумывается, а затем быстро кивает. — Я попрошу своих людей запланировать это.
  
— Запланировать что?
Он смотрит на меня.
— Дуэль.
Мы проезжаем целый квартал, прежде чем у меня вновь получается обрести дар речи.
— Прости. Должно быть, мартини действительно ударил мне в голову. Мне показалось, я только что услышала, как ты сказал «дуэль».
Лаки нежно гладит меня по тыльной стороне ладони, как по щеке новорожденного.
— Я знаю, что мужественность пугает, мисс Виктория, но ты должна быть сильной. Вот как мы улаживаем отношения между мужчинами в моей стране.
— Правда? Какой сейчас век в Италии? Потому что в Америке, я думаю, двадцать первый.
Он пренебрежительно машет рукой.
— Старые обычаи никогда не умирают. Кроме того, я очень хорошо обращаюсь с оружием. — Лучано хмурится. — Если только он не выберет мечи. В данном случае я немного больше беспокоюсь.
Он серьезен. Он на самом деле чертовски серьезен.
Я не совсем уверена, как относиться к такому развитию событий. С одной стороны, это весело. Мысль о том, что Лучано позвонит Паркеру – или, правильнее сказать, попросит своих людей позвонить Паркеру – чтобы назначить дуэль, выходит за рамки развлечения. Боже мой, у прессы был бы отличный день. Я прямо сейчас вижу заголовки: Шоу знаменитых шеф-поваров в Центральном парке! Если бы они транслировали такое по телевидению, на это настроилось бы все Северное полушарие.
С другой стороны, это вызывает тревогу.
Что, если Лучано навредит Паркеру? Или даже… убьет его?
— Почему мысль о том, что Лучано убьет Паркера, вызывает беспокойство? Если уж на то пошло, это должно тебя радовать.
— Ну, потому что я собираюсь убить его сама! В переносном смысле, конечно. Я не могу допустить, чтобы кто-то другой уничтожил его раньше меня!
— Но разве весь смысл не в том, что он уничтожен, независимо от того, кто на самом деле это делает?
— Нет, весь смысл в том, что я отомщу! Я, а не кто-то другой!
— Ты уверена в этом, Малефисента? Ты уверена, что у тебя нет крошечной слабости к старине мистеру «У меня возникает это странное чувство»?
— Ой, заткнись.
Даже в воображаемых разговорах в моей голове логика Табби раздражает.
— Знаешь, Лаки, я бы никогда не стала тебе противоречить, потому что очевидно, что ты намного умнее меня, но могу я внести предложение?
Он склоняет голову в царственном поклоне. Очевидно, его нос чувствует себя лучше теперь, когда я тешу его самолюбие.
— Ну – и, конечно, это всего лишь мое глупое мнение – если ты не хочешь, чтобы люди знали о том, что произошло сегодня вечером, дуэль, возможно, не лучший выход. Это очень мужественно, и, очевидно, ты бы убил Паркера – он мог бы даже умереть от страха, – но это могло бы быть немного … публичным. Ты так не считаешь?
Он поджимает губы. Я вижу, что мои слова его не убедили.
— Адвокат, которого я знаю, умеет держать всё в секрете. Ты можешь отсудить у него миллионы, разрушить его политические перспективы и отомстить, и сделать всё это без того, чтобы кто-то еще смеялся над тобой. Ты можешь уничтожить его, и никто за пределами этой комнаты сегодня вечером не узнает, что произошло.
— Но судебный процесс – это публичный процесс, не так ли?
Черт. Он решил сейчас проявить проблеск интеллекта?
— Гораздо менее публичный, чем дуэль. Если просочится слух, что лучший шеф-повар в мире собирается кого-то застрелить, телевизионные сети взбесятся. Ты же знаешь, как глупо мы, американцы, относимся к нашему реалити-шоу. Кроме того, люди могут даже пожалеть Паркера. Учитывая, что ты собираешься его убить, я имею в виду.
Я понимаю, что последнее было гвоздем в крышку гроба, но просто чтобы убедиться, что я не задела его хрупкое эго всеми своими низшими женскими взглядами, я скромно добавляю: — Но, конечно, тебе виднее.
Когда я хлопаю ресницами, как будто мне в глаз попала ворсинка, он тает.
— Ах, belíssima, — вздыхает Лучано. — Когда-нибудь ты станешь кому-нибудь очень хорошей женой. — Он целует мою руку. Нависая над ней, он шепчет: — Может быть, даже мне, нет?
Мм, нет.
Вселенная сжалилась надо мной, потому что как раз в тот момент, когда я решаю, как справиться с этим новым кошмаром, у меня звонит телефон. Я отвечаю так быстро, что даже не смотрю, кто это.
— Виктория Прайс слушает, — щебечу я, ведя себя деловито, чтобы Лучано понял намек и дал мне минутку прийти в себя после его признания, от которого я чуть не упала в обморок. К счастью, он так и поступает: отпускает мою руку и откидывается на спинку сиденья, уверенный в том, какое впечатление он на меня произвел своим мощным мужским обаянием.
— После того, как ты отвезешь своего раненого щенка ветеринару, я приеду к тебе. Нам нужно поговорить.
Это Паркер. Судя по рычанию в его голосе, он недоволен. Мое сердце начинает бешено колотиться.
— О, привет, мам! Так приятно тебя слышать. Хотя сейчас не самое подходящее время. Я на свидании с самым потрясающим мужчиной.
Улыбка Лучано – абсолютное определение самодовольства.
— Виктория.
Что такого в том, как Паркер произносит мое имя, что у меня по всему телу бегут мурашки? Я закрываю глаза, отгородившись от всего, кроме звука его голоса.
— Да, мам?
— Я. Еду. К тебе.
О, этот тон. Он обещает всё. Все мои чувствительные местечки начинают пульсировать. А потом, когда я одновременно наслаждаюсь этой пульсацией и мечтаю, чтобы она прекратилась, меня осеняет.
— Нет. Я приеду к тебе.
Линия потрескивает от электричества. Голос Паркера становится низким.
— Если ты придешь ко мне сегодня вечером, Виктория, то не уйдешь до завтрашнего утра.
Внезапно у меня пересыхает в горле. Руки дрожат. И мое сердце, которое раньше просто билось, теперь начинает колотиться так сильно, что мне приходится прижать руку к груди.
Я говорю: — Дай мне адрес.
Он так и делает, а затем спрашивает: — Когда?
— В десять часов.
— Если тебя там не будет…
— Я буду там.
Что-то в моем голосе, должно быть, успокоило его, потому что Паркер говорит: — Тогда в десять, — и вешает трубку.
После того, как я убираю телефон обратно в сумку, Лучано спрашивает: — Ты не знаешь адрес своей матери?
Я смеюсь, затаив дыхание.
— Она просто переехала.
Он не задает мне вопросов. Просто кивает, успокоенный, пока я восхищаюсь адреналином, накатывающим на меня волна за волной.
Я не могу вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя такой живой.
  
Глава девятнадцатая
 
ДЕВЯТНАДЦАТЬ
Виктория
Паркер живет в ультрасовременном, совершенно новом небоскребе на Парк-авеню. Само здание выглядит как кадр из фильма о Нью-Йорке 2300 года, сплошь острые выступы, странные углы и сверкающее стекло, напоминающее гигантскую сосульку.
Неудивительно, что мне это нравится.
Сейчас без двух минут десять. Я заехала домой, переоделась из порнографического платья с разрезом в более удобную юбку и блузку и узнала от Табби последние новости о Мари-Терезе. Очевидно, она отпрыск покойного Алена Жерара и его четвертой жены, модели, которая была на тридцать лет моложе его. Когда Паркер жил с Жераром, Мари-Терезе было всего десять лет. Они оставались близки, когда он вернулся в Штаты, настолько близки, что он поведет ее к алтарю на ее свадьбе в сентябре.
  
Что означает, что Паркер говорил правду. Она ему как младшая сестра.