Разница умолчаний (СИ)

Профиль Леры в соцсети нашелся легко, но следить за ним слишком пристально было стремно — похоже на сталкерство. На ее стене висело закрепленное объявление о наборе начинающей группы на хастл. Роман собрал себя в кулак — и пришел. И был вознагражден с порога — Лера снова ему улыбнулась.
В целом, все оказалось совсем не так страшно. Как часто бывает в танцевальных группах, партнеров отчаянно не хватало, и девушки охотно вставали с Ромой в пару — все лучше, чем отрабатывать шаги в одиночестве. Лера объясняла суть движений понятно и просто. Сперва Рома чувствовал себя деревянным и путался в элементарных шагах, но потом он вдруг поймал ведение, сделал первый поворот, и в груди словно расправилось что-то, всю жизнь остававшееся сжатым.
  
Уже через месяц Роман танцевал вполне прилично — то есть не хуже других ребят в группе. Партнерши по окончании танца улыбались ему не из одной только вежливости. Лера сама иногда вставала с ним в пару и хвалила за успехи. Разумеется, она хвалила всех учеников, и примерно теми же словами. Но уже то, что она не морщилась, когда прикасалась к нему, было куда больше, чем Роман мог ожидать. Астма отступила, он стал меньше кашлять и лучше спать. И все же однажды во время занятия воздух в груди предательски засвистел.
— Астма? — спокойно спросила Лера. — Сочувствую, моя сестра Надюха с ней все детство мучилась. Ничего, со временем скомпенсировалось, лекарства хорошие подобрали. Ты, может, на лавочке посидишь? Ну или давай я медленный трек врублю.
Он набирался храбрости пригласить ее в кафе, но как-то после занятия она сама сказала:
— Может, в столовку сходим? Жрать охота — просто ужас…
Они разговаривали часами, взахлеб. О книгах — оба отчаянно много читали, причем частенько одно и то же. О кино — тогда выход некоторых фильмов казался свежим и удивительным событием. О будущих профессиях — Лера уже почти закончила обучаться дизайну и даже подрабатывала, но больше увлекалась фотографией, хотя пока не могла себе позволить приличную технику, а Роман, как и все мехматовцы, понемногу программировал. О путешествиях, которых у них еще почти не было — но в будущем они оба мечтали повидать мир.
Все самое главное случилось естественно: он понял, что сейчас можно ее поцеловать, и сделал это, а через пару дней ее соседка по комнате уехала на выходные… Знакомство с семьями тоже прошло совсем не страшно: ее родители приняли его запросто, словно знали всю жизнь, да и его мать постаралась вести себя прилично — сына при девушке не высмеивала и даже говорила не только о себе, но и на какие-то нейтральные темы.
Роман отучился сутулиться, тренировками убрал намечающееся уже пузо, стал больше улыбаться и свободнее общаться с людьми. Лера чувствовала, как унимается исподволь грызущий ее страх одиночества, и жизнь постепенно становится такой, как должно.
Как и у всех, проблемой номер один были деньги. Лерина студенческая жизнь заканчивалась, а вместе с ней — и право на место в общаге. Возвращаться к родителям в дальнее Подмосковье она не хотела, а съем квартиры зарплату начинающего дизайнера поглощал полностью — на жизнь уже не оставалось. Тогда Роман нашел работу — сперва первую попавшуюся, а потом все же в айти, пусть и не там, где хотел. Учебу он почти забросил, приезжал только сдавать экзамены, быстро скатившись на тройки и пересдачи. Квартиру они сняли на окраине, возле МКАДа, и каждый день тратили по два с половиной часа на дорогу до работы — а он еще подрабатывал вечерами. В метро они прижимались друг к другу и целовались — на раздраженные взгляды попутчиков им было плевать. Работа, учеба и дорога до дома отнимали бездну времени — тем ценнее был каждый час, который они проводили вдвоем, за обитой дерматином дверью съемной квартиры. Каждую ночь они занимались любовью, болтали, нежничали и снова занимались любовью, только к рассвету засыпая на разворошенной постели. Они были неиссякаемым источником сил друг для друга, поэтому справлялись со всем.
О, конечно же, они ссорились, и еще как — из-за ерунды, которой сами же потом не могли вспомнить. Кричали друг на друга, били посуду, а иногда кто-то убегал в ночь — но всегда скоро возвращался. Лера плакала, Роман гладил ее по спине, а потом они долго и исступленно занимались любовью — примирение каждый раз оживляло их страсть, словно в костер плескали бензина. Однажды поскандалили всерьез, и Роман уехал ночевать к Андрюшкову, напился с ним пива и заснул, не поставив на зарядку телефон. Лера в истерике позвонила в бюро регистрации несчастных случаев, и раздраженная тетка долго записывала их анкетные данные, а потом вдруг сказала:
— Женщина, а вы бы не вешались на мальчика. Оставьте его в покое. Он же младше вас почти на три года. Точно вам говорю, ничего хорошего из этого не выйдет — ни для него, ни для вас.
Растерянная Лера повесила трубку — она не привыкла, чтобы ее поучали. Утром Роман зарядил телефон и долго просил прощения. Примирение, как всегда, получилось бурным. Но слова противной тетки застряли где-то внутри, как мелкая, но болючая заноза.
Свадьбу сыграли по-простому: только родственники и близкие друзья, без платьев-тортов и кукол на капоте — оба терпеть не могли показуху и китч. Зато взяли самые дешевые билеты в Таиланд и три недели, пьянея от собственной храбрости, рассекали по стране на арендованных мопедах — оказалось, что прав для этого не требуется.
В гостинице города с волшебным названием Чианг Май они познакомились с американской туристкой лет сорока. Однажды она зашла на террасу, когда они целовались взахлеб, и сказала:
— You are tоo young to know, how dreams are brief and come to fall.
(Вы слишком молоды, чтобы понимать, насколько мечты недолговечны и как им суждено рухнуть).
И Лера заметила, что дама утерла слезу в уголке глаза.
После тайского солнца Роман чувствовал себя здоровым, как никогда в жизни — хрипы в легких прекратились, одышка ушла, загар согнал с лица бледность. Но однажды он промочил ноги, пока ждал автобуса — и подцепил пневмонию, которая не проходила полгода и давала одно осложнение за другим. В плохие дни ему приходилось бороться за каждый вдох. Жизнь превратилась в череду обследований, вызовов скорой, экстренных и плановых госпитализаций, все более тяжелых медикаментов. Лера уже привычно готовила после работы свежую еду и везла ее мужу в очередную больницу. С работы Романа заочно уволили, денег отчаянно не хватало, с каждым новым курсом антибиотиков воспаление только глубже укоренялось в легких. От затяжной болезни Роман стал пассивным и раздражительным, почти потерял интерес к жизни и несколько раз просил жену перестать навещать его. Лера пыталась подбодрить и успокоить мужа, но иногда вместо этого бессильно плакала; и уже он ее утешал, и так они собирались с силами — он боролся с болезнью ради нее. Тогда, под люминесцентными лампами унылого больничного коридора, и родилось его тайное домашнее прозвище — «щеночек». Оно стало символом их поисков надежды и радости.
И этот кошмар остался позади. Помогли друзья, а Лерин отец поднял свои связи и устроил Рому в ведомственную больницу, где пневмонию наконец-то вылечили и подобрали правильные лекарства.
За всеми этими переживаниями Лера не сразу заметила, что ее родители разошлись. Мама уехала в Мурманск к старшей дочери помогать с первой малышкой — и так толком и не вернулась.
— Понимаешь, нам с твоей мамой лучше сейчас пожить отдельно, — сказал отец, когда Лера приехала к нему на дачу. — Мы вырастили вас с Надей и… хотим отдохнуть друг от друга.
  
Это было неожиданно — Лера всегда гордилась своей семьей. Они с сестрой выросли в любви. Неужели родители оставались вместе только ради детей? Лера припомнила, что они никогда при ней не обращались к друг другу по именам; лет до пяти она свято верила, что их так и зовут — «мама» и «папа». Лера ни разу не слышала, чтобы они повышали друг на друга голос — но ведь они и не говорили ни о чем, кроме хозяйственных вопросов, при детях по крайней мере. В отпуск всегда ездили раздельно, общались каждый со своими знакомыми, даже кино не смотрели вместе — в их квартире было два телевизора. А ведь на свадебных фотографиях родители выглядели такими счастливыми, такими влюбленными… и вряд ли что-то ужасное произошло в один день. Наверное, с годами отчуждение нарастало между ними, как жир на теле махнувшего на себя рукой человека. Лера обещала себе, что в своей собственной семье ничего подобного не допустит.