Разница умолчаний (СИ)
За всеми этими хлопотами она почти не обратила внимания, что Ромка стал приезжать даже не каждую неделю, а курс «Фотосферы» подошел к концу. Десяток Лериных работ был разослан по смотрам и конкурсам, но не то что призов, а даже внимания критиков не удостоилась ни одна. Как и было оговорено в контракте, школа подготовила всем выпускникам портфолио и разослала его по ведущим художественным агентствам, но Лера уже догадывалась, что драться за право взять ее в штат или хотя бы купить пару-тройку снимков никто не станет. Однако прямо сейчас это было неважно. Раз уж ей до сих пор не удалось стать матерью, она хотя бы побудет хорошей теткой.
Однажды они с Надькой каким-то чудом пораньше загнали Мартышек спать, распили бутылочку вина и решительно открыли вторую. Лера собралась с духом и заговорила с сестрой о том, что ее волновало, но как бы не применительно к себе.
— Слушай, а у Лехи твоего рейсы длинные?
— Когда как. Месяца на три, бывает, уходит.
— А у них там на кораблях женщины работают?
— Естес-сна, не восемнадцатый век чай на дворе. И в каждом порту шлюхи клубятся. А чего?
— А ты не… не боишься, что он, ну, загуляет?
Надька жестко усмехнулась:
— Не рискнет.
— А как, ну, в смысле, почему ты уверена?
Надька не спеша разжевала кусочек сыра и запила вином:
— Потому что Леха знает кое-что. Я вообще по жизни на Лехиной стороне, всегда была и буду. Он заболеет — с того света вытащу. Инвалидом останется — выхожу. Украдет — сяду за него. Работу потеряет — полы драить пойду, но семью прокормлю… такое, кстати, два раза было уже. Но если хотя бы посмотрит налево, если хоть одно сообщение не по работе от бабы найду у него в телефоне — Мартышек он больше не увидит. Никогда. Конец истории.
Лера посмотрела на сестру так, словно увидела ее в первый раз. Вот откуда все это у Надьки в голове? Вроде в одной семье росли, разница в возрасте всего три года… Но Лера никогда не догадалась бы ставить Ромке такие условия. Они ведь любили друг друга — где бы тут нашлось место для третьего-лишнего? А потом… потом что-то треснуло.
Надька решительно разлила остатки вина по бокалам на тонких ножках — папа хрусталь уважал и закупал с запасом, неугомонные Мартышки до сих пор не успели перебить весь.
— Потому что, Леркин, в каждой избушке свои погремушки. У Лехи друган травматологом работает, он такое рассказывает по пьяной лавочке… И это в семьях, на которые никогда не подумаешь, со стороны прям дети маминой подруги сплошные. А на самом деле, кроме врачей, никто и не знает, что там творится. Потому что семья, она может выдержать все. Но только пока остается этой, как ее, экосистемой. А стоит влезть какой-нибудь сучке… ну или кобелю — думаешь, мы, бабы, по-другому устроены? — все, финита, гудбай, адьес. Чао, бамбино, сорри.
— Но… почему так происходит? — осторожно спросила Лера. — Ну, что такого в том, что одно тело окажется внутри другого, и, допустим, какое-то из них левое?
В эти дни она много думала о великих и знаменитых мужчинах, которые почти открыто содержали любовниц, и их женах, как-то терпевших это. Наверняка, из-за денег, но ведь могли быть и другие причины…
— Если в гандоне, то как будто бы ничего, — усмехнулась Надька. — Сейчас знаешь сколько этих развелось, которым потрахаться — все равно что чаю выпить… Только семья, Леркин — это ресурсы, прежде всего. Я не только про бабло. Время, внимание, силы — тоже ресурсы. Если они утекают налево… это все равно что идти на лодке с пробитым днищем. Можешь сколько угодно вычерпывать воду, но силы у тебя закончатся раньше, чем море… Тут надо хватать что только можно и сваливать с тонущего корабля.
Надька ушла спать, а Лера осталась на крыльце, борясь с незнакомым прежде искушением откупорить третью бутылку. Она любила вот так сидеть и смотреть в сад — теперь уже официально свой сад. Мама и Надька решили, что не будут им заниматься, и оформили у нотариуса соглашение о разделе наследства, по которому папина доля в даче досталась Лере. Здесь, на своей земле, она чувствовала себя более уверенной и сильной, чем в квартире, купленной Ромкой. Проблема никуда не делась, но по крайней мере теперь Лера собралась с духом и посмотрела ей в лицо.
Иронично, что меньше года назад она считала себя экспертом в семейной жизни. Одиноким или неблагополучным подругам чуть свысока раздавала советы о том, как важно слушать партнера, быть эмпатичной, уважать свои и чужие границы. А когда все закрутилось по-взрослому, все это давало не больше контроля над ситуацией, чем пердеж в урагане.
Теперь она не понимала ничего. Все кругом в один голос твердят, что при первом же случае физического насилия или измены надо безжалостно разрывать отношения. Но ведь жизнь показывает, что так это не работает: есть много вещей, о которых просто никогда никому не рассказывают. Человек… многое способен вытерпеть, принять, оправдать. И нельзя сказать, что мы не знаем, как правильно жить, потому что таковы времена — герои Толстого не знали этого точно так же. Вообще, судя по мировой культуре, проблема супружеских измен столь же древняя, как и сам брак. Люди во все века стремились брать от жизни все. Испокон веков гулял на сторону тот, кто мог себе это позволить, а слабым и зависимым оставалось только страдать и терпеть.
Больше всего убивало, что Ромку, кажется, все устраивало. У него была интересная работа, любимая женщина и удобная жена, причем последняя не стоила даже душевного усилия, которое требуется, чтобы объясниться.
Лера понимала — выбраться из этой унизительной истории получится, только если разрушить свою семью собственными руками. Первой разорвать связь с мужчиной, которого она любит больше жизни. Или как-то… притерпеться.
Надька с Мартышками улетели в Мурманск за неделю до Ромкиного дня рождения — боцман Леха возвращался из рейса. Лера прикипела к племянницам и даже всплакнула в аэропорту, но по покою и одиночеству тоже успела соскучиться. Все-таки присмотр за двумя невероятно милыми, но очень уж активными малышками утомляет.
Жаль, толком побыть наедине с собой не удастся. На Ромкин день рожденья придется тащиться в Москву и имитировать счастливую семью — не находя в себе сил ни принять ситуацию, ни прекратить ее. Однако получилось по-другому: Ромка написал и спросил, не против ли она, если он отметит день рожденья на даче с коллегами. Лера охотно согласилась — чем меньше времени им придется провести наедине, тем лучше. Ромка немедленно создал организационный чат и добавил ее туда.
Он приехал за сутки до праздника — веселый, энергичный, даже как будто чуть подтянувшийся. С порога решительно взялся за ремонт расшатанной Мартышками веранды, а потом вытащил из-под летней кухни скопившийся там древний мусор — полиэтилен и ржавые баки, складированные неизвестно для какой надобности еще в девяностые.
— Виталий Саныч велел нам присматривать за дачей, — сказал он и осторожно обнял жену грязными от работы руками, держа на весу ладони, чтоб не испачкать ее одежду. — Надо разобраться, как каминную трубу чистить. Помню, он говорил — раз в год положено…
Лера отвела глаза. Ромка не мог не понимать, что это ее дача, унаследованная — но вел себя так, словно действительно собирался жить здесь долгие годы. Неужели он правда не чувствует, что их брак прямо сейчас, в эти часы, необратимо распадается? Считает Леру такой убогой конченой терпилой, что даже не сомневается — она будет бесконечно мириться с его изменой?
Сегодня ночью он, не просыпаясь, потянулся к ней так, как не тянулся уже давно — с неподдельной нежностью и искренним желанием; а потом открыл глаза, пару раз моргнул и повернулся на другой бок. Обознался, с кем не бывает.
«I once was a man with dignity and grace», — вспомнила Лера текст песенки. «Когда-то я была человеком с чувством собственного достоинства».
Всего год назад все было по-другому. Она не чувствовала себя третьим лишним в собственной жизни. И папа был жив…
Может, стоит наконец поговорить начистоту? Но… что она скажет? «Не изменяй мне, пожалуйста, мне от этого очень больно»? Что он ответит? «Ой, прости, не подумал. Раз так, конечно, не буду больше изменять». Так, что ли? Ее же просто сорвет в истерику, как тогда, в Ханое… А, была не была, тринадцать лет все-таки. Надо попробовать спасти свой брак, спасти свою жизнь.