Праведные убийцы

При дневном свете фасад дома Паулини казался убогим. Перед ним стоял маленький белый «опель» Народной солидарности. Паулини доставляли еду?
Быть может, я злоупотребляю прилагательным «нереальный». Однако с момента Лизиного отказа посетить вместе со мной Паулини встреча с повелителем книг беспрестанно преследует мое воображение. К тому же мне очень хотелось встретиться лицом к лицу с настоящим героем своего рассказа.
  
Увиденное походило на «Место преступления». Даже снаружи был слышен спор двух мужчин. Вдруг с резким звоном колокольчика распахнулась дверь, появился Юсо Ливняк. Он резко дернул дверь «опеля» и уехал в направлении Зебнитца. Входная дверь была приоткрыта, я постучался.
— Закрыто! — крикнул Паулини.
Я толкнул дверь сильнее и испугался, когда колокольчик вновь зазвенел, прежде чем я успел закрыть за собой. На мгновение Паулини, похоже, тоже насторожился.
Я услышал скрип стула, затем шаги — и вышел из-за вешалки. Я хотел что-нибудь сказать, обозначить свое присутствие, но был ошеломлен ярким светом комнаты и видом книг. Вряд ли мне удастся описать это должным образом.
— Я не вовремя? — спросил я так громко, что в случае, если в комнате был кто-то еще, он или она услышали бы меня.
Паулини обернулся.
— Смотрите-ка, — он приближался ко мне. — Наконец-то вы нашли дорогу.
Он спрыгнул с подиума. Я был поражен его подвижностью.
— Для постоянных покупателей, разумеется, вход свободен без предварительной записи. Или вы не ради меня приехали? Мы здесь одни, на праздник вы опоздали. — Он протянул руку, я подал свою. — Лиза так много о вас рассказывает. Не желаете присесть? Речь у нас идет по большей части о вас. — Он указал на кожаное кресло, в котором тогда сидел Шеффель. — Если хотите, перейдем ко мне, там можно курить. Кофе? Это для Лизы?
Он указал на коробку в моих руках.
— Она не здесь?
— Нет, уехала к родителям. Им всегда хочется устроить детский день рождения.
— Но она была здесь? — бессмысленно спросил я.
— Может, желаете еще узнать, как долго она здесь была? Со вчерашнего вечера, если вас это так интересует. Уделите нам полчасика своего времени. И отведайте Лизиного пирога. Вы тоже принадлежите к числу тех, кто говорит «вкуснотища»?
Вместо того чтобы отпраздновать со мной, Лиза была с Паулини и его помощником. Мне этого было вполне достаточно. Или вы считаете меня мелочным? Мне хотелось разреветься. Выходит, мы с Лизой разминулись. А что бы это изменило? Я мог бы уйти — либо явиться незваным гостем к Лизе и ее родителям, либо вернуться в Берлин, где мне всё равно не найти покоя. Стол на подиуме был накрыт на троих, посередине всё еще красовался Лизин извечный гугельхупф.
— Вы несчастны. — Паулини включил футуристический стеклянный чайник, подсвечивающий воду синим и красным. — Никто не поймет лучше меня, — вздыхая, добавил он.
Он убрал всю посуду, кроме одной тарелки. Сложил всё в глубокую прямоугольную раковину, а затем достал с этажерки тарелки и ложки. Его волосы были зачесаны назад, будто они развеваются на ветру при ходьбе. Складывалось впечатление, что по сравнению с широкими плечами голова сморщилась.
— Вас любовные муки сделали таким молчаливым? Не ждите от меня угрызений совести. Это не я пытался вытащить отсюда Лизу.
Паулини открыл защелку жестяной банки, украшенной попугаями, откинул крышку и высыпал кофе в высокий стакан. Его сгорбленная атлетичная спина в халате показалась мне вдруг до боли знакомой.
— Сколько раз вы сейчас отжимаетесь?
Что за глупый вопрос. Я просто хотел сказать что-нибудь, что не имело бы отношения ко мне.
— Семьдесят утром и семьдесят где-то во второй половине дня, я слишком мало двигаюсь.
В отличие от меня, ему не нужно было говорить громче, чтобы перекричать кипящий чайник.
— Обойдемся, пожалуй, без музыки. — Мы сели за стол. Паулини придвинул кофейник. — Знаете, как называется этот полезный прибор? Френч-пресс, как будто немецких названий больше не существует. «Каффеештампфер» ведь гораздо лучше. Но надо же на английском. Еще и «френч»!
Сложив руки одна на другую, он опускал ручку френч-пресса. Но всё происходило так незаметно, что сначала мне показалось, будто он застыл.
— Я ведь правда надеялся, что вы хоть разок заглянете. Сама мысль, чтобы самому отправиться к вам в Берлин, казалась мне, откровенно говоря, смешной. Но вы, если я правильно понял Лизу, постоянно бродили перед моей дверью.
— Мы считали нужным оберегать вас, — следуя за его взглядом, я посмотрел на кофейник.
— Лиза считает своим долгом всех оберегать. Вас, полагаю, тоже. Как будто правда — это разочарование. Разочарование. При этом разочарование — это единственное, что проясняет взгляд. Он, должно быть, стал слишком крепким.
Паулини убрал руки с ручки, которая едва сдвинулась с места.
— Вы меня ужасно разочаровали, дорогой Шультце. Вы меня всё равно что уничтожили, когда ушли и растратили силу и талант на эту жалкую газетенку. Все ушли, вы не были исключением. Нет, не нужно извинений, я не это имею в виду. Теперь я понимаю вас. Вероятно, я понимаю вас лучше, чем вы сами.
Большим пальцем он массировал левую ладонь.
— Если бы не было магазина… — начал я, но он недовольно покачал головой.
— Я не это имел в виду. Я не подавлен и уж тем более не сломлен, как вечно тревожится Лиза. Не будь Лизы, я бы ни за что не взялся ни за вас, ни за бедного Грэбендорфа, и уверяю вас, это было бы ошибкой. У нас, к слову, есть гостевая книга, Лизино изобретение, так сказать. Вот, если хотите.
Он отрезал кусок гугельхупфа кухонным ножом и, придерживая между лезвием и кончиками пальцев, переложил на мою тарелку.
— Мне нет нужды рассказывать вам о своей жизни. Но вам не стоит мучить себя понапрасну. Что было между мной и Лизой, то прошло, раз и навсегда. С сегодняшнего дня ваши проблемы в прошлом.
Себе на тарелку он положил еще больший кусок пирога, потер руки, снова сложил их на ручке пресса.
После продолжительного молчания я спросил, были ли они с Лизой парой по его мнению, было ли у него такое чувство.
— Чувство? Так оно и было. Объявления о принятых решениях лучше приберечь для праздников. Сегодня я посоветовал Лизе отправиться в Берлин, то есть переехать к вам.
Его руки неожиданно опустились, в стакане пресса забурлило, из носика брызнул кофе.
— Черт! — крикнул Паулини и рассмеялся.
Не обращая внимания на брызги на столе, он поднял блюдце с чашкой, налил себе до половины, потом мне и лишь затем долил в свою чашку. Видимо, он не хотел угощать гостя кофейной гущей.
— Если бы Лиза приняла мое предложение руки и сердца, тогда, много лет назад, — Паулини провел рукой по правому плечу, словно отбрасывая что-то назад, — если бы у нас были дети, всё было бы иначе. Но она была слишком юна, а я слишком глуп, я нарвался не на ту женщину. Мне в этом плане всегда не везло, пока я не открыл для себя девчонок, моих блудниц.
Пусть говорит. Мне было всё равно.
— Я предпочитаю говорить «девчонки», хотя сейчас повсюду только и слышно что girls. Об этом не принято говорить, но, должен признать, большинство из них я считаю достаточно примечательными. Исключения доказывают существование правил. У них можно многому научиться. Не бойтесь, я всегда был исключительно с немками, не без парочки шоколадок, но, по сути, всегда с немками — с теми, кто, как я знал, делал это из нежелания заниматься чем-то другим. Мои девчонки знали уже тогда: никаких аборигенов, черных и вообще — осторожнее с иностранцами — никаких иностранцев, только в случае крайней необходимости. Девчонки знали об этом раньше, чем кто-либо другой. Почему вы не едите?
  
— В последний раз мы были на «ты», принц Фогельфрай.
— А, ностальгия! Но вам не втереться ко мне в доверие. «Вы» задает любому общению определенный уровень, вы так не считаете?
Оперевшись о край стола, он широко раскрыл рот и запихал туда большой кусок. Вилки для пирога были от Лизы, из того же дюжинного набора и с той же монограммой, что и все ее столовые приборы. Она поделилась с ним? Или только на день рождения принесла?