Первый день смерти

Впереди каникулы. И Новый год.
  
Глава 2
 
– Ну ты и клизма, – сказал мне Севка.
– Не зуди, – огрызнулась я. – И так голова болит.
– Идете? – спросила Маринка, возникая у нашего стола.
– Вообще-то я не голодная...
– А я голодная, – сказала Маринка и решительно подхватила меня под локоть. – Давай, давай, шевели коленками! Вообще жопу таскать разучилась!
  
Севка подхватил меня с другой стороны, и мы побрели в столовую. На обед.
– Объясни мне, чего ты выпендриваешься? – спросил Севка.
– Ты о чем?
– О том! О портретах то ли пятнадцатого, то ли семнадцатого века! Кто нам на прошлой неделе вещал об эпохе великих географических открытий? Кто нам разложил историю Испании семнадцатого века в лицах и подробностях?
– Да ладно, – сказала я примирительно. – Мне хотелось дать птеродактилю повод пошутить.
– Не пойму, о чем речь, – заинтересовалась Маринка нашим разговором.
– Тэйкет изи, – ответила я.
– Чего-чего?
Я засмеялась:
– Англичане советуют. Типа, не бери в голову.
– Интеллектуалка, блин, – проворчала Маринка. – Сразу не могла сказать?
– По-английски короче. И звучит приятно.
– Девки, прекратите придуриваться, – оборвал нас Севка.
Мы засмеялись и прекратили.
Маринка говорит по-аглицки гораздо лучше, чем я по-русски. Она довольно долго жила то ли в Люксембурге, то ли в Лихтенштейне, где помимо английского языка освоила немецкий и французский. Все это было давно, еще до того, как дипломатический папаша объявил дочку персоной нон грата. Языки Маринка не забыла, но очень любит прикинуться эдаким валенком: типа, не бей лежачего. Наша англичанка ставит ей тройки, в полной уверенности, что делает большое одолжение попечителям. Не знаю, почему, но Маринку это прикалывает. Как гласит одна немецкая поговорка, «у каждой зверюшки свои игрушки».
– Девки, вы же умные, – попрекнул нас Севка. – Чего вы этого стесняетесь, понять не могу? Маринка, у тебя три языка в загашнике! Улька, ты книжки запоем читаешь!..
– Остынь, пришли уже! – огрызнулась я и шепотом добавила: – Не дай бог, другие услышат.
Наша столовая представляет собой овальный зал, стены которого окрашены в приятный глазу цвет слоновой кости. Белые двери отделаны золотым орнаментом, шторы, обивка стульев и ковровое покрытие светло-оливковые. Все выглядит скромно и достойно. Во всяком случае, наши предки так считают. А то, что хорошо для них, должно быть хорошо и для нас.
– Где они? – спросила Маринка, окидывая взглядом просторный зал.
– Вон, – ответил Севка и указал подбородком в противоположный конец зала: – Протри свой глаз с катарактой! Во-он, слева, возле стены!
– Сто раз им говорила, чтоб в углу не садились! – завелась Маринка, но мы не стали слушать.
Подхватили ее под руки и поволокли к столику, занятому нашими друзьями.
Дунька и Ванька приветствовали нас поднятыми руками.
– Вы чего, блин, совсем тупые?.. – начала Маринка раздраженно. – Просила же: в угол не забивайтесь! Как тут впятером сядешь?
– Ничего, ты стройная, поместишься, – ответила Дунька миролюбиво. – Не хочу светиться в центре.
Мы расселись вокруг стола. Маринка немного поерзала на стуле и растолкала локтями соседей.
– Подвиньтесь! У меня клаустрофобия!
– Заткнись! – оборвал ее Ванька. – И так тошно!
Маринка открыла рот, чтобы достойно ответить, но тут же его закрыла. К нам приближалась училка по русскому языку. В руках у нее были талончики заказов, на которых мы пишем, что хотим есть на завтрак, обед и ужин.
– Стаковская!
Маринка подняла на училку угрюмый взгляд.
– Как пишется слово «солянка»?
– С, а, л, я...
– Стоп! – Училка мученически вздохнула. – Найдите проверочное слово! – велела она.
– Сало, – не раздумывая, ответила Маринка.
Дунька сдавленно прыснула.
Училка снова вздохнула:
– Вы безграмотная, наглая, самоуверенная... – Она поискала существительное, но видимо, не нашла ничего цензурного и сухо объяснила: – Солянка пишется через «о». От слова «соль». Понимаете?
– Нет, – ответила Маринка.
Севка наступил ей на ногу. Но Маринку это не остановило:
– А как быть с рассольником? Два блюда с одним проверочным словом? Вообще никакой фантазии...
– Вам, Стаковская, нужно недельку-другую поработать на разгрузке вагонов... – оборвала ее училка. Обвела нас неприязненным взглядом и завершила: – Отправить бы вас на лесопилку, чтобы поменьше острили. Всех, кроме Севы. Понять не могу, что он делает в вашей компании?
– Мы можем приступить к трапезе? – осведомилась Маринка дипломатичным тоном.
Училка окинула ее взглядом с головы до ног, брезгливо поджала губы и отошла. Севка покачал головой, но от комментария воздержался.
К нам подкатили столик, уставленный тарелками. Раньше в столовой царило демократичное самообслуживание, но золотая молодежь так резвилась на раздаче блюд, что кое-кто обварился горячим супом. Эксперимент не увенчался успехом, и попечители ввели ресторанный сервис.
– Приятного аппетита, – пожелала новенькая девчонка-официантка. Она была примерно нашего возраста, лет семнадцать-восемнадцать, не больше.
– Спасибо, – ответил вежливый Севка.
Девушка неуверенно улыбнулась и покатила столик дальше.
– Вань, ты чего такой мрачный? – спросила я. – Предвкушаешь каникулы?
История Ваньки – зеркальная копия моей. Его мать, преуспевающая деловая женщина, пять лет назад скоропостижно вышла замуж за студента коммерческой академии. Студент продулся со счетом тринадцать-ноль, то есть Ванькина мамаша старше его новоявленного папаши ровнехонько на тринадцать лет. После свадьбы взрослый сын стал раздражать ее орлиный взор, и Ванька отправился в нашу шикарную спецколонию. Правда, ему дали право появляться дома два раза в год: на зимних и летних каникулах. Зимние каникулы Ванька не любит особенно яростно, – в это время вся благородная фамилия собирается у домашнего очага и Ваньке приходится вкушать семейное благополучие в больших количествах. От этого у него случаются припадки типа эпилепсии, которые заботливые родители считают симуляцией. Летом все гораздо проще, потому что Ванька остается дома один: родители путешествуют по свету в поисках приключений.
– Тэйкет изи, – сказала Маринка с безукоризненным произношением, но Ванька не развеселился.
– Хочешь, поехали ко мне? – предложила я. Ванька хмуро покосился на меня и буркнул:
– Можно подумать, у тебя другая программа.
Четыре года назад мой овдовевший папаша женился на девице двадцати лет от роду. Годик мы с новоявленной мамашкой выясняли, кто в доме хозяин, а когда выяснили, я оказалась в интернате.
– Братва, кончай ныть! – раздраженно приказала Дунька. – Слушать тошно!
– Тебе хорошо говорить... – начала Маринка и тут же прикусила язык. Может, она и циничная, но не настолько.
Маринка озвучила наши тайные мысли. Мы отчаянно завидуем Дуньке. Можно сказать, она единственный нормальный человек в нашей компании.
Десять лет назад машину, в которой Дунька с родителями возвращалась с дачи, обстреляли из трех автоматов. Выжила только семилетняя Дунька, хотя и провалялась в больнице больше года. Других родственников у нее не осталось, зато остались большой наличный капитал и нехилая недвижимость за бугром. Все это Дунька унаследует меньше чем через год, после чего собирается завершить свое образование, бросить спецколонию и отбыть в солнечную Калифорнию. Впрочем, я завидую совсем не этому. Я завидую, что Дунькины родители не сплавили ненужную дочку в интернат. Подозреваю, остальные завидуют тому же. Хотя кто знает? Может, не сплавили, потому что не успели?
  
– Нам осталось продержаться меньше семи месяцев, – рассудительно произнесла Дунька.
– А потом? – поинтересовался Ванька.
– А потом, мой драгоценный, мы с тобой поженимся и переедем из этой долбаной страны туда, где есть море и много-много солнца.