Тайная академия слуг

В конце концов обе девушки упали без сознания. Их лица представляли собой месиво из-за крови, текущей то ли из разбитых носов, то ли изо ртов, то ли из многочисленных ссадин, видневшихся на них тут и там. Комендант продолжал колотить их недвижные тела. Он бил их и ногами; от таких ударов вполне могли сломаться кости и быть повреждены внутренние органы. В его действиях не было ни гнева, ни ненависти, ни отвращения – все это время его лицо оставалось безэмоциональным, как если б он пинал стену. Капли крови учениц запачкали его лицо и одежду. И только его тяжелое дыхание да звуки ударов наполняли пространство.
  
Соджон не могла дышать от ужаса. Страх заполнил все ее существо – впервые она видела такое автоматическое насилие без капли эмоций, словно включился робот-убийца. Это был страх, перед которым все были равны, страх настолько сильный, что от него сами по себе начинали стучать зубы. И имя ему было смерть.
Соджон понимала, что от таких ударов можно запросто умереть. И она тоже могла к этому прийти. Девушка застыла на месте; ее взгляд был прикован к двум ученицам, избитым, упавшим и в итоге потерявшим сознание от ударов. Соджон лишь кусала побелевшие от ужаса губы, а по ее щекам беззвучно текли слезы.
Наконец появились два охранника и оттащили бесчувственных учениц. На этом расправа над ними была окончена.
Девушек тащили по полу, и ошарашенные ученики расступались перед ними. За ними тянулся кровавый след. Комендант перешагнул через лужу крови, оставшуюся после его побоев, и встал в центре толпы. Мельком взглянул на своих жертв, а затем окинул взглядом толпу. Все смотрели в пол, боясь встретиться с ним взглядом.
Хан Соджон разглядывала следы крови. Казалось, та не течет, а извивается, словно живое существо. В голове у девушки помутилось.
Даже когда она вернулась в общежитие и легла на кровать, ужас по-прежнему сковывал ее по рукам и ногам. В голове мелькали жуткие мысли. Как странно… Такая жестокость выходит за все рамки. И это в учебном заведении? Соджон осознавала, что это может произойти в любой момент и с ней, чего никак нельзя будет остановить или предотвратить. Она словно погружалась в непроглядную тьму; в голове у нее все помутилось, а в глазах потемнело. Да что вообще здесь происходит?
Приглушенные всхлипы эхом отражались от стен по всему общежитию. Можно было легко представить эту картину – кто-то, свернувшись калачиком под одеялом, пытался сдержать истерические рыдания, но они нет-нет да и непроизвольно вырывались из груди.
Конечно, было бы естественно восстать против такой несоизмеримой с проступком жестокости, испытывая сильное чувство гнева, но когда ты морально уничтожен и растоптан, на гнев не остается сил. Разум и эмоции парализованы. Такая жестокость, взывающая к самому древнему инстинкту, вытесняет какие-либо мысли – о нелегком прошлом и неясном будущем. Самому древнему инстинкту – самосохранения.
И сам собой возникает вопрос, затмевающий собой все и полностью завладевающий сознанием, – как остаться в живых в этом месте? Обвинения в растрате или убийстве, как дальше жить с ними, способ вернуться во внешний мир – это уже вопросы второго плана. Несчастье, отчаяние – да, все это неизбежно будет ее преследовать. Но сначала нужно выбраться отсюда живой.
* * *
На следующий день жизнь в Академии продолжалась, будто вчера ничего и не произошло – окрашенные кровью полы коридоров сегодня уже были отдраены. Никто не смел даже упомянуть о вчерашнем. Преподаватели продолжали занятия как ни в чем не бывало. В классах не было слышно ничего, кроме их голосов.
Страх заставляет сосредоточиться – такова его сила. Атмосфера в классе резко поменялась: казалось, что если не будешь внимательным или, по крайней мере, не будешь делать вид, что сосредоточился на учебе, то и с тобой произойдет что-то ужасное.
Теперь и ученики уже не осмеливались болтать на переменах и в столовой, как раньше. Впрочем, изредка раздавались тихие голоса, почти что шепот: ученики проклинали Академию и преподавателей. Тогда кто-нибудь обязательно шикал на них: «Придержи язык! Преподавателей тут, конечно, нет, но мало ли кто услышит!»
И правда, кто знает – в этой Академии среди учеников могли быть и информаторы. Вполне возможно, все находятся под наблюдением круглые сутки… И в какой-то момент некоторые начали и сами следить за тем, кто что говорит и что делает, – и в этом тоже была сила страха.
Никто больше не видел двух избитых учениц и даже не догадывался, что с ними стало. Многие ученики в последнее время зачастили к врачу с жалобами на несварение и головные боли – но и там девушек не было.
Неужели они умерли?
Нет, точнее, убиты…
Конечно, такие подозрения возникали у всех, но от них просто отмахивались, стараясь не думать об этом. Никто их не озвучивал.
– Не перебор ли это? – шепнула Юджин во время ужина. Подавали говядину с рисом и овощами.
Соджон посмотрела к себе в тарелку. Ярко-красное мясо с жилами и сочащимся из них соком. Лучше б сегодня было исключительно овощное меню… Мясо не лезло в горло, и она вяло ковыряла вилкой рис.
– Лучше ешьте, пока дают! – посоветовала им Сон Боми из-за соседнего стола. Ее Соджон знала – они были в одном классе.
Боми быстро расправилась с ужином, не оставив на тарелке ни рисинки. Елисея – убийство отца, Соджон – растрата и хищение, да еще и убийство Ким Хёнсу… Что же привело сюда Сон Боми?
Она была по уши в долгах. По ее словам, в детстве Сон Боми жила в обеспеченной семье в собственном доме в Апкуджоне, престижном районе для богачей, и ни в чем не нуждалась – папа работал в архитектурно-дизайнерском бюро, мама преподавала фортепиано в университете. Ее родители были единственными детьми своих родителей и свое одиночество пытались заглушить виртуальным общением в интернете – вот так и встретились, а потом поженились.
Накануне выпуска из детсада родители оставили ее в доме бабушки по материнской линии и отправились в торговый центр ей за подарком. Боми должна была представлять свою группу на прощальном вечере.
Выбирая для любимой дочурки новые босоножки и платьице, родители смеялись, вспоминая ее первый плач, ее первый лепет, первые шаги, как она стояла за руку с мальчиком на церемонии поступления в детский сад… Все это было как будто недавно, и вот – уже выпуск! А скоро она пойдет в первый класс, и они станут родителями первоклашки… На улице ярко светило солнце, и от этого будущее рисовалось перед ними еще более яркими красками.
Но вдруг всему пришел конец.
Раздался громкий удар, как будто началось землетрясение. Потолок и стены начали рушиться. Раздались крики, люди в панике начали искать выход. Все произошло в один момент. Родители Боми бежали, держась за руки. И тут отец Боми остановился перед лестницей. Недаром он был архитектором – и сразу понял, что здание рушится целиком. И то, что выбраться из него они не смогут. В тот момент они находились на шестом этаже торгового центра.
– Я тебя люблю.
Это было последнее, что они сказали друг другу. Все их планы на будущее, что они беззаботно себе рисовали, – поступление дочери в школу, их дальнейшая жизнь, – все разрушилось и было погребено под обломками торгового центра. Вместе с будущим и жизнями сотен других людей.
Бабушка Боми, услышав об этом, от шока упала замертво.
Родители отца Боми давно умерли, поэтому других родственников у нее не было, так что ее отправили прямиком в детский дом. Все свое детство и юность она задавалась вопросом: обменялись ли родители в последние мгновения своих жизней словами любви? Она верила в это, но жизнь в детском доме затуманила ее воспоминания о жизни до смерти родителей, а вместе с этим сделала эту историю неправдоподобной. В такой ситуации они скорее обвиняли друг друга, пытаясь вспомнить, кто из них предложил пойти в тот день в злополучный торговый центр, думала Боми. Засыпая каждый день на казенной жесткой кровати в дестком доме, она винила родителей, сделавших такой выбор, изменивший всю ее жизнь в тот день. Если б только они туда не пошли, как бы ей сейчас жилось? Мысли о бесконечных возможностях роились у нее в голове, не давая заснуть, и ее обида на родителей только росла.