Любовь на проводе (ЛП)

Я провожу ладонью по подбородку, пальцы тянутся к затылку.
— Ты думаешь, парень решит эту проблему?
— Не знаю, — признаётся Майя. — Может, она станет счастливее.
— А ты как думаешь, Люси? Стала бы?
— Ни за что, — отрезает она, не колеблясь ни секунды.
Я всхлипываю от смеха.
— Какая страсть.
— Позволь задать тебе вопрос, мистер Валентайн.
— Просто Эйден, — шепчу я, нарочно понижая голос — как в студенческие годы, когда пытался звучать как настоящий радиоведущий.
  
Она фыркает, не то смеясь, не то кашляя.
— Хорошо, Эйден. Ты свободен?
Я уставился в стену студии, сбитый с толку. Люси всё время поворачивает туда, где поворота не ждёшь, а я бегу позади, не поспевая.
— Свободен.
— И ты ходишь на свидания?
— Иногда.
— И как оно?
Моё последнее свидание — месяца четыре назад. Всё закончилось коротким, но приятным эпизодом в её постели. По дороге домой я зашёл за канноли в ту маленькую итальянскую пекарню. С тех пор мы не разговаривали.
В целом свидания кажутся мне бессмысленной тратой времени. Но этот эфир — не обо мне.
— Мне интереснее, что ты думаешь о свиданиях, — увиливаю я.
— Думаю, это отстой.
Я смеюсь, вожусь с наушниками, сдвигаю ободок назад. В левом ухе трещит статика.
— Почему?
— Я ненавижу это. Всё как танец, который я никогда не учила. Я правда не понимаю, как всё это работает — и это не отговорка. Я искренне не понимаю. Нужно пробиваться через миллион слоёв, прежде чем можно быть собой. Похоже на тот сон, где идёшь по школе в одном белье.
— Думаю, свидания не должны так ощущаться.
— Это ты как эксперт говоришь?
— Да, — смеюсь. — Как эксперт.
— Я попробовала приложение для знакомств. Держалась там две недели. Самые позорные две недели в жизни.
— Для тебя? Или для твоих потенциальных…
— Жертв?
— Я хотел сказать «партнёров», но если тебе так комфортнее…
Она делает паузу — в голосе раздумье.
— Как себя «упаковать», чтобы понравиться? Наверное, это уже был тревожный звоночек. Мне даже анкету было сложно заполнить — подруга помогала.
— Пэтти?
— Ага, — усмехается Люси. — Моя единственная подруга, как выясняется.
— Может, ты просто не видишь себя ясно.
— Может, вообще никто больше никого не видит по-настоящему. Пока сидела в приложении, чувствовала себя карикатурой. Будто сердце своё в игру превратила. И мне это ужасно не понравилось. Я рада за тех, кто нашёл кого-то через такие штуки. Правда. Но у меня всё было не так. Я постоянно задавалась вопросом: «а правильно ли я это делаю?» Мне это просто не подходит. И от этого стало казаться, что… что я вообще не тот человек.
— Не тот — для чего?
Её смех звучит резко. Слишком.
— Для всего. Для любви, наверное. Не знаю.
Я сжимаю губы в прямую линию.
— Ты ходила на свидания?
— Угу. Два, по-моему. А потом решила попробовать другой способ, что-то друг друга познакомил. Все трое — нормальные. Симпатичные. Но желания продолжать не появилось.
— Без искры, — предполагаю. — Не зацепило.
— Скорее, стало хуже. Я чувствовала себя маленькой, оторванной. Будто мы все, в этом гигантском шумном мире, просто сталкиваемся, но никто не хочет за меня зацепиться. Я будто исчезала. И все вокруг — тоже.
Она выдыхает — медленно, дрожащим голосом. Я почти чувствую, как она возвращается в себя на другом конце линии.
— Прости. Это всё, наверное, бред. Я несу какую-то ерунду.
— Нет, — отвечаю я, уставившись в кофейное кольцо на столе. Она честна. Более честна, чем кто бы то ни было в этой программе. — Всё логично.
Сколько раз я сам чувствовал, будто плыву по течению?
Как часто не мог найти в себе ни капли энтузиазма?
Я тоже в тумане.
Я тоже чувствую себя маленьким.
Оторванным.
Я понимаю её даже слишком хорошо.
— Я перестаю пытаться с кем-то встречаться, — говорит Люси. — У меня и так много любви в жизни. Не уверена, что мне нужно больше. Я не хочу… не хочу соглашаться на что-то просто ради того, чтобы сказать, что у меня это есть. Твержу себе это снова и снова… и вот мы здесь.
Она смеётся — коротко, устало, над собой.
— Я выхожу на новый уровень жалости к себе. Моя дочь дозванивается в радиостудию, потому что переживает, что я сижу одна на диване.
— Думаю, дело не только в этом, — говорю я, вытягивая ноги под столом. — Она что, ушла? Что-то молчит.
— Уснула, — мягко отвечает Люси.
Я откидываюсь в своём скрипучем, полуразвалившемся кресле и прислушиваюсь. Ловлю звуки между строк — из тех, что рождают образы. Шорканье носков по одеялу. Проезжающая машина. Ветер в оконной раме. Скрип половиц.
И на секунду мне кажется, я слышу её улыбку — тонкий полумесяц в темноте.
— Думаешь, попробуешь снова? С учётом того, что Майя этого хочет?
— Не знаю… — говорит она. — Это ведь не ей решать. Даже если из лучших побуждений… я не уверена, что готова снова приоткрыть эту часть себя.
— А ты чего хочешь? В идеальном мире — ты бы осталась на диване с «Смертельным уловом»?
— Вполне возможно, — с улыбкой в голосе говорит она. — Хотя, может быть… кто-то бы и сидел рядом.
Она замолкает, и я замираю вместе с ней.
— Может быть, я и правда… одинока.
Дело не в самих словах — а в том, как она их произносит. Тихо, с неловкостью. Будто извиняется за то, что до сих пор не нашла того, чего ищет.
Я негромко мычу:
— Думаю, мы все иногда чувствуем себя одинокими.
— А ты? — почти сразу спрашивает она. — Ты одинок?
Я наклоняю голову и начинаю раскачиваться в кресле. После того как Джексон оставил меня в кафе, я ещё с час сидел за столиком. Смотрел, как мимо проходят люди. Мне некуда было идти, но там тепло. Журчание голосов, запах кофе и книг. Бариста, что орал кому-то за стойкой.
— Бывает, — хрипло отвечаю я, глядя в кружку. Сжимаю кулак, вдавливая костяшки в щёку. — Да, пожалуй, иногда я чувствую себя одиноким.
Сердце барабанит в ушах. Я резко чешу затылок и прочищаю горло. Надо сменить тему. Перевести разговор туда, где не так больно, как нажимать на синяк.
— А что заставило бы тебя захотеть попробовать снова? Ну… свидания.
С другого конца слышится фырканье.
— Я не хочу пробовать, — говорит она.
Я усмехаюсь и даже смеюсь — хрипло, почти неловко. Кажется, я уже забыл, как это делается.
— Это нормально. Ты не обязана делать то, чего не хочешь.
— Нет, ты не понял. Я не хочу пробовать. Я всё время что-то пробую. Каждый день. И устаю от этого. Почему хотя бы здесь всё не может просто… случиться? Без усилий? Почему я должна думать, что сказать, как себя вести… держать заготовки для разговора в заметках на телефоне на случай ужина в ресторане, который мне даже не нравится? Я хочу почувствовать. Если встречаю кого-то — я хочу искру. Ту самую. Хочу смеяться по-настоящему. Хочу мурашек. Хочу гадать, о чём он думает, и надеяться, что, может быть… обо мне. Я хочу… хочу магии.
— Магии? — я пытаюсь найти в себе тот кусок, что не дрожит от каждого её слова. — Так ты из этих, да?
— Из каких ещё?
— Романтик, — говорю. — Искры, родственные души, хэппи-энды. Золотая нить между двумя сердцами.
Она фыркает:
— Ты ведёшь романтическое шоу и при этом не романтик?
— Не знаю… — честно отвечаю.
Кажется, раньше был. Но теперь эта часть будто надломлена. Расшатана. Стерта тысячей голосов тех, кто разлюбил. Или и не любил вовсе. Любовь теперь кажется сказкой. Тем, что рассказывают детям перед сном. Или самим себе — чтобы выжить.
— Ну, кем бы ты там ни был, только не смей смеяться над тем, кто я есть, — бурчит она.
Я выпрямляюсь:
— Я не смеюсь. Честно. И не стал бы.
Она выдыхает — и мне становится легче. Я смотрю в маленькое окошко в верхней части студии. С него видно Балтимор — дома, как спящие великаны в темноте. Огни танцуют в гавани. Башня Нэтти Боу зажигается вдали — тёплый красный свет над крышами.