Любовь на проводе (ЛП)

— Думаешь, это и правда он? — спрашивает Джексон, разворачиваясь на скамейке, чтобы разглядеть получше.
— Сомневаюсь, что величайший игрок на третьей базе за всю историю решил зайти в книжное кафе за кофе с молоком — особенно в день, когда тут отмечают Анти-День святого Валентина, — фыркаю я.
Джексон пожимает плечами:
— Кто знает?
Я скрещиваю руки на груди:
— Если это и правда он, стоит спросить, не хочет ли он поучаствовать в «когда-то самой популярной ночной радиопередаче Балтимора».
  
Джексон снова поворачивается ко мне с ободряющей улыбкой:
— Вот это уже похоже на настрой. С позитивным мышлением мы ещё вытащим этот корабль на воду.
Я молчу. Потому что, если честно, по-моему, этот корабль давно на дне.
«Струны сердца»
Эйден Валентайн: «Ты когда-нибудь задумывался, в чём вообще смысл всего этого?»
Звонящий: «…Что?»
Эйден Валентайн: «Ну, зачем всё это? Зачем мы здесь? Мы просто бродим наугад, надеясь, что всё как-нибудь сложится?»
[Пауза].
Звонящий: «Я вообще-то спрашивал, стоит ли почаще дарить девушке цветы».
Эйден Валентайн: «Цветы умирают. Всё умирает».
Звонящий: «Я думал, это романтическая радиопередача…»
  
Глава 2
 
Люси
В коридоре что-то есть.
Я снова слышу этот звук — то ли шорох, то ли тихий скрежет, будто кто-то закинул в сушилку пригоршню мелочи вместе с одеждой. Прямо как Майя, которая вечно забывает вытаскивать монеты из карманов. Скребущее царапанье — и глухой удар.
И снова — тишина.
Я откидываю книгу себе на грудь и приподнимаюсь. Каждый раз, когда убеждаю себя, что мне просто показалось, звук повторяется. Но в том конце коридора — только комната Майи и бельевой шкаф, который я никогда не могла открыть больше чем на два дюйма. Там мы храним полотенца, коробки с салфетками, до которых никак не добраться, и прочую мелочь, которую впихиваем в щель.
Господи. Что, если этот шкаф — прибежище призрака? Злого духа, мстящего за то, что я не умею складывать огромные простыни? Если наш дом и правда проклят, я сожгу его к чёртовой матери. Мы с Майей переселимся в кофейню напротив. Будем пахнуть круассанами и слишком крепким кофе, зато — никакой нечисти.
Я соскальзываю с кровати и хватаю пустую кружку из-под чая. Держу её как оружие. Что я с ней собираюсь делать, если увижу силуэт викторианской женщины, плывущей по коридору, — не знаю. Но так мне чуть спокойнее.
Высовываюсь из комнаты и бросаю взгляд вниз, к входной двери. Замок на месте. Уличный фонарь заливает прихожую тёплым золотым светом, проходящим сквозь витражи по бокам и рассыпающимся на полу мозаикой из винных, лиловых и янтарных оттенков.
Всё как должно быть.
Обувь под вешалкой выстроена в аккуратную шеренгу. Моя сумка стоит рядом с рюкзаком Майи.
Никаких злобных фантомов.
И тут снова — звук. Ближе. Уже не у шкафа. Я резко поворачиваю голову. Что-то торчит из щели под дверью в комнату Майи. Тёмно-синее... Наверное, её одеяло. И ещё один звук, тихий, скользящий по паркету. Смех.
Смеётся девочка. Двенадцатилетняя девочка.
Моя двенадцатилетняя девочка.
Которая должна спать. Одна.
Под одеялом. Без собеседников.
Я крадусь к двери и прижимаюсь ухом к панельке. Мы покрасили её в бледно-розовый и украсили блестящими звёздочками, когда Майе было восемь. В одиннадцать она заявила, что это «отстой». Я пыталась отодрать наклейки, но некоторые остались — в самом верху, куда нам не дотянуться. Уголки выцвели и чуть подгибаются.
— Не знаю… — доносится приглушённый голос Майи. — Думаю, маме это не понравится.
Пауза.
— Ну да… Ты прав. Её ведь сейчас нет. И мы уже так далеко зашли.
Мы? Кто «мы»? Как далеко они зашли?
Желудок уходит в пятки. Горло сжимает паника.
Перед глазами проносится каждая история про детей и интернет, которую я когда-либо читала.
Я хватаюсь за ручку и, как сжатая пружина, распахиваю дверь.
Моё тело будто остаётся позади, а я превращаюсь в облако тревоги. Кружка каким-то образом летит в кресло у окна — то самое, где Майя любит читать. Уверена, моё сердце улетело туда же.
Майя вскрикивает, закручиваясь в одеяле, как куколка. Пытается спрятать телефон, но я уже срываю с неё покрывало и бросаю его вслед за кружкой.
На этом этапе я, очевидно, страшнее любого призрака из шкафа.
— С кем ты разговариваешь?! — кричу я, чувствуя, как тревога душит и режет.
Я — полная противоположность той спокойной, мудрой мамы из книг по «мягкому воспитанию», которые пачками таскала из библиотеки, когда Майе было шесть.
Но мне плевать.
Моя дочь шепчется с кем-то по телефону посреди ночи.
Так начинаются выпуски «Даты»2.
Майя всегда говорит мне всё.
Всё.
Иногда даже слишком много.
Она солгала мне всего один раз — в третьем классе. Тогда у неё «таинственным» образом исчезали деньги на обед. Оказалось, она каждый день покупала одноклассникам солёные крендели. Назвала это «вечеринкой кренделей». Я объяснила, что так нельзя, и она потом две недели тихо плакала об этом за ужином.
Она у меня добрая.
Сердечная.
Учит уроки. Помогает по дому. Терпит мои сумасшедшие рабочие часы.
И точно не устраивает тайные ночные звонки.
Я тянусь за её телефоном, но она прижимает его к груди. Её глаза — точно такого же мшисто-зелёного цвета, как у меня, — распахнуты от страха.
— Нет, — шепчет она. — Нельзя.
Из динамика доносится голос — низкий, с лёгкой вопросительной интонацией в конце.
Мужской голос.
Мужской голос, который разговаривает с моей несовершеннолетней дочерью посреди ночи.
— Майя, — я стараюсь дышать.
Вдох через нос, выдох через рот.
— Отдай телефон.
Она сжимает его ещё крепче.
— Это не то, что ты думаешь, — шепчет.
— Ты понятия не имеешь, что я думаю.
— Ещё как имею. У тебя лицо будто ты героиня «Даты». Сто процентов уже жалеешь, что не следила за моим телефоном и историей поиска в браузере, но я клянусь — это не то, что ты думаешь.
Она не отводит взгляда и медленно подносит телефон к уху.
Я чувствую себя героем остросюжетного фильма. На пике. У злодея на краю крыши — милый пушистый щенок.
Не знаю, кто я в этой сцене.
Щенок? Или злодей?
— Одну секунду, — говорит она в трубку.
У меня дёргается глаз.
Я — злодей.
И это моя предыстория.
— Ни секунды. Дай мне телефон, — говорю я, стараясь держаться, но Майя вздрагивает — слишком резко.
Кивает, потом качает головой, потом снова кивает.
— Ладно… — бормочет, будто сама себе. — Всё идёт чуть быстрее, чем я планировала, но сойдёт.
— Что «сойдёт»? — рявкаю.
— Этот звонок, — отвечает она и поднимает телефон.
Время разговора — десять минут. Моё сердце делает сальто и уходит в пике.
Десять минут.
Пока я валялась в кровати и рассуждала о призраках в сушилке.
— Это тебе.
— Что?
— Этот звонок. Для тебя, — повторяет она спокойно.
Я общаюсь с четырьмя людьми. Один из них — в этой комнате.
— Прекрасно. Тогда дай.
— Только… — Она прикусывает губу. — Дай шанс. Будь с открытым сердцем.
Моё сердце будет открыто, когда оно разорвётся от ужаса прямо здесь, в этой комнате.
— Телефон. Сейчас.
— Окей, — говорит она и осторожно протягивает трубку, как сапёр. — Класс. Спасибо, мам. Ты супер.
  
— Не лести, — шепчу я сквозь зубы.
Она дрожащей рукой показывает мне большой палец.
Я подношу телефон к уху. Дышу, как дракон. Или как маньяк. Или как маньяк-дракон. Пытаюсь урегулировать сердцебиение — не выходит.