Любовь на проводе (ЛП)

— Потому что я люблю рождественское печенье. — Она смотрит на смятый пакет. — Мне его вернуть? Ты как-то странно реагируешь.
— Я, наверное, немного странно себя веду.
— Нет-нет, всё нормально, — отзывается она. — Это же просто пакет кофе.
Я перетасовываю вещи на столе — с двумя наборами оборудования здесь стало ощутимо теснее.
— Готова к сегодняшнему эфиру?
Она шумно выдыхает:
  
— Я… не знаю. Думаю, посмотрим, как пойдёт.
— Ты справишься, — говорю я, снова возясь с аудиосистемой, пытаясь найти такой угол, чтобы не задевать Люси локтём каждый раз, когда тянусь к регуляторам. — Просто будь собой.
— В этом-то и проблема, — бормочет она.
Я замираю. Она смотрит на кофемашину, будто пытается что-то в ней разглядеть, пока та неспешно заваривает мой подпольный французский обжаренный. Руки у неё спрятаны в рукава свитера. Она явно нервничает.
— Не верю, — говорю я.
— Не веришь во что? — она удивляется.
Похоже, нечасто кто-то в её жизни осмеливается сомневаться в её словах. Разве что, может быть, дочь.
Я тянусь за кружкой, и предплечьем задеваю её руку. Она не отдёргивается, не отодвигается — остаётся на месте.
— В тот вечер, когда ты звонила, я задавал вопросы, и ты отвечала. Без пауз, без сомнений. Пройдя по лезвию моего сарказма, ты очаровала полстраны. И знаешь, что это значит?
— Что я чересчур доверчива с незнакомцами посреди ночи?
— Что ты отлично знаешь, кто ты. И чего хочешь. Просто закопала это под слоем всего остального и забыла.
Она смотрит мне в глаза. В её взгляде появляется мягкость.
— Ты здесь не случайно, Люси. И ты знаешь, чего ищешь. Не притворяйся. Давай найдём твою магию. В каком бы виде она ни проявилась. Здесь все за тебя.
— Даже ты?
— Особенно я, — протягиваю кружку. — А теперь налей себе кофе, надевай наушники — и проверим звук.
***
— Ты слишком далеко от микрофона.
— Что?
— Говорю, ты далеко, — повторяю. — Словно шепчешь.
— Я вовсе не шепчу, — она вдруг кричит в микрофон, и в наушниках врезается оглушающий визг. — Это ты шепчешь! — продолжает она на повышенных тонах.
— Так, теперь ты орёшь. Просто…
Я обречённо вздыхаю, обхватываю стойку её микрофона и подтягиваю ближе. Затем хватаюсь за подлокотник её стула и притягиваю его к себе, пока наши плечи не соприкасаются, а её бедро не прижимается к моему под столом. Она поднимает голову, смотрит на меня растерянно, волосы лезут в глаза.
— Ты только что меня схватил?
— Я схватил стул, — невозмутимо отвечаю. — Так будет лучше.
— Лучше? Почему?
Я постукиваю по стойке микрофона:
— Потому что теперь он будет улавливать твой нормальный голос. Без криков.
Её ресницы опускаются, щекоча кожу. С такого расстояния я различаю тонкую россыпь веснушек на её носу. Она действительно пахнет ромашкой. Свежими цветами с лёгкой металлической ноткой. Она выдыхает, и её дыхание касается ямки у меня на шее. Под столом она поправляет ноги и нечаянно задевает моё колено.
— Больше не кричу, — говорит она, еле шевеля губами, и её голос звучит в наушниках с кристальной чёткостью. Люси в высоком разрешении. — Принято.
Кто-то стучит в стекло. Люси оборачивается, а я не могу отвести взгляд. Особенно от завитка уха и прядки, заправленной за него. От трёх крошечных серёжек на мочке. От её пальцев, перебирающих украшения. Одно, второе, третье.
Я прочищаю горло и отворачиваюсь.
В этой комнате катастрофически не хватает пространства.
Мэгги снова стучит по стеклу и поднимает два пальца. Я киваю и поднимаю большой палец.
— Готова? — спрашиваю.
— Вряд ли.
— Вот и отлично, — улыбаюсь. — Эйлин сейчас отсчитает в наушниках — она по ту сторону стекла.
— Именно так, — подтверждает Эйлин в ушах, и Люси вздрагивает рядом.
Коленом она задевает стол, и я машинально кладу руку ей на бедро, пытаясь успокоить. Лёгкое сжатие, большой палец скользит по мягкой ткани. Люси резко выдыхает, и я отдёргиваю руку, обе ладони прижимаю к столу. Вместе мы уставились на сценарий на мониторе, будто в нём спрятан ответ на всё.
Отличное начало.
— Вперёд, дети, — говорит Эйлин. — Пять, четыре, три, два, один…
В наушниках звучит вступительная мелодия. Я лихорадочно ищу в себе остатки здравого смысла. Никогда не был тем, кто легко допускает прикосновения. И уж точно не начну с Люси. Повторяю про себя как заклинание: «не трогай Люси, не трогай Люси». Плечи расслабляются, я усаживаюсь поудобнее и делаю вид, что не чувствую тепла, идущего от неё. Она вдыхает — резко, нервно — и я стараюсь не обращать внимания.
— Привет, Балтимор. В эфире «Струны сердца» на волне «101.6 ЛАЙТ FM». Я — Эйден Валентайн, и сегодня у меня в студии особенная гостья. Она останется с нами надолго, так что встречайте как следует, ладно?
Я киваю Люси. На экране за её спиной вижу, как лента соцсетей начинает оживать. Линия звонков пока пуста — но это ненадолго.
Уголки её губ приподнимаются.
— Привет, ведущий «Струн сердца», Эйден Валентайн, — она склоняется ближе к микрофону, будто выглядывает из крошечного окошка и шепчет городу в самое ухо. Ряду домиков вдоль булыжников Феллс-Пойнт, домам на холмах за гаванью, краснокирпичным церквям Маленькой Италии, высоткам Харбор Ист — весь город затаивает дыхание. Её улыбка становится шире. — Привет, Балтимор.
Она произносит название города так, как делают только местные: плавно, в два слога. «Балмор».
Я улыбаюсь:
— Хочешь представиться нашим слушателям?
Люси глубоко вдыхает и пожимает плечами.
— Я — Люси, — говорит она, бросая на меня взгляд. В её голосе звучит решимость. — И, возможно, вы сможете помочь мне разобраться с одной проблемой.
Линия звонков вспыхивает, как рождественская гирлянда.
«Струны сердца»
Люси Стоун: «Это… это что, люди звонят?»
Эйден Валентайн: «Угу».
Люси Стоун: «Чтобы поговорить со мной?»
Эйден Валентайн: «Именно».
Люси Стоун: «Ого. Ну что, Балтимор, готовься разочаровываться».
Эйден Валентайн: «Готовься влюбляться, Балтимор».
  
Глава 11
 
Эйден
Вечер понедельника
— Какие черты тебе нравятся в партнёре?
Лицо Люси вспыхивает розовым в свете мониторов. Она тянется почесать ухо, задевает наушники, морщится, потом сцепляет пальцы в замок на коленях.
— Даже не знаю, — медленно произносит она. — Кажется, я никогда об этом толком не задумывалась.
— Серьёзно?
Она пожимает плечами:
— А люди что, составляют такие списки?
— Не обязательно, — улыбаюсь я. — Но хоть какое-то представление обычно есть.
— Эйден, я же буквально здесь потому, что у меня ничего не выходит со свиданиями. Придётся сначала научиться ползать, прежде чем бегать.
Я смеюсь:
— Ладно, аргумент принят. Начнём с простого. Есть какой-нибудь знаменитый краш?
Румянец усиливается. Это неожиданно — и чертовски мило.
— Не хочу тебе говорить, — бормочет она.
— Потому что… — Она тяжело вздыхает и упрямо отводит взгляд. — Просто не хочу. Давай поговорим о чём-нибудь другом.
— Ни за что.
— Что? Почему?
— Потому что теперь мне жизненно необходимо знать. Пока не скажешь — не продвинемся дальше.
Она сжимает губы, скрещивает ноги, потом резко их распрямляет. Наклоняется вперёд и что-то невнятно бормочет в микрофон. Я не понимаю ни слова — и уверен, что слушатели тоже.
  
— Что?
Она бросает на меня обречённый взгляд.
— Алан Алда24.