Ее звали Ева
– Боюсь, в поезде это будет смотреться несколько эксцентрично, вы не находите? Джентльмен со связкой фазанов под мышкой. Нет уж, увольте. Если не возражаете, я лучше почитаю «Санди таймс».
– Дело ваше, – рассмеялась она. – Хотя и впрямь будет забавно, если у вас из карманов будут торчать фазаньи перья, когда вы сядете в поезд. Лучше оставить дичь здесь, пусть немного повялится. Не представляю, как вы станете потрошить и ощипывать птицу в своей лондонской квартире.
– Пожалуй. Для Долфин-Корта это было бы слишком по-деревенски.
Неспешным шагом они добрели до решетчатой калитки и вышли на поле у реки. Стивен махнул в дальний конец:
– Знаете, близость реки существенно добавляет ценности вашему участку. Чего стоит одно только право на рыбную ловлю, особенно если подчистить дно, чтобы сюда заплывала форель! А может, лучше подумаем о том, как распорядиться всем поместьем в целом? Вы позволите мне еще раз взглянуть на цифры, когда мы вернемся в дом?
– Это было бы чудесно. Пока вы будете развлекаться хитрыми расчетами, я сварю картошку. Ваша помощь неоценима.
Робинсон теперь часто прибегал к собирательным местоимениям «мы», «нам», «наше», – видимо, уже считал, что ему по праву принадлежит доля ее имущества. На минувшей неделе схватил ее за руку и заявил: «Мы с вами могли бы стать отличной командой». Не совсем, конечно, предложение руки и сердца (хотя, как она подозревала, такое предложение еще могло слететь с его тонких сухих губ), но это доказывало, что он уверен в себе и в ней и не догадывается о ее планах. У Эвелин он вызывал отвращение. Она взглянула на него. Робинсон обозревал поля взглядом владельца, словно в ее поместье ему уже принадлежали каждая травинка, каждое дерево, каждый акр земли. Сегодня самое подходящее время, решила она.
– Так, чтобы подстрелить пару фазанов, нам лучше двинуться туда, где растительность повыше. В открытом поле фазанов мы не найдем, – Эвелин повела полковника к роще, известной под названием Край-Марли, где среди ольховых деревьев, кустов боярышника и зарослей куманики высились пышные ели. – В тех непролазных дебрях фазаны любят прятаться и ночевать. Наверняка сейчас выпорхнут.
И этот охотник на пленных людей, а не на диких зверей и птиц покорно последовал за ней, пошел подле женщины с ружьем. Когда они приблизились к роще, из кустов внезапно выскочила косуля. Она помчалась по полю и вскоре слилась с бурой листвой прошлогоднего орляка и высокой травой. Робинсон проводил ее взглядом и, когда подпрыгивающий белый хвост исчез из виду, сказал:
– Вы и на косуль охотитесь?
– Обычно нет. Только если их становится слишком много, – отвечала Эвелин, ведя его в самую глубь чащи. – Или если приходится избавлять от мучений раненое животное. Недавно, например, одна косуля застряла в ограждении. Если у них серьезные повреждения и маловероятно, что они поправятся, я их пристреливаю. Не люблю оставлять раненых животных на съедение лисам и воронам.
И тебя прикончу, не волнуйся, пристрелю насмерть, чтобы ты не выполз из потайного местечка.
Робинсон огляделся: вокруг густой лес.
– И что потом бывает с тушей? Только не говорите, что вы распиливаете ее на куски и убираете в морозильник.
– Нет, – рассмеялась она, – мне даже пальцем не приходится пошевелить. Пристреленных животных съедают лисы.
Мои друзья, лисы, и тебя сожрут, будь уверен.
Держа руки в карманах, Робинсон с хозяйским видом обозревал лес, проглядывавшие сквозь деревья поля, угодья, сад и старый дом. Потом спросил:
– Вы уверены, что в скором времени найдете здесь еще одного фазана? У меня ноги окоченели в мокрых сапогах!
Теперь за дело. Час настал. Но прежде он должен узнать, за что.
– Окоченели? – произнесла она. – Вы не знаете, что такое настоящий холод.
– Это вы о чем? – хмурясь, он повернулся к ней. – Зря я не надел еще одну пару носков. Ноги чертовски замерзли.
– Вы никогда не мерзли так сильно, как заключенные, над которыми вы издевались в центре для допросов. Вы тогда упивались своей властью, да?
Робинсон в смятении покачал головой:
– О чем вы говорите?
– Я не забыла, что вы там вытворяли. Вам было все равно, выживут узники или нет. Зачем нужно было их пытать?! И вы ни во что не ставили жизнь моего дорогого отважного супруга.
– Послушайте… – он шагнул к ней, но она отступила и вскинула ружье.
– Стойте там, где стоите. Я долгие годы этого ждала. И не делайте лишних движений. Вы даже имени его не помните, да? Моего супруга, моего ненаглядного Хью?
– Минуточку, Эвелин. Опустите ружье.
– Я видела, как вы вели себя в Бад-Нендорфе. Там вы были в своей стихии. Человеческая жизнь для вас ничего не значила – только конечный результат.
– Бред какой-то, – Робинсон снова шагнул к ней, но она опять нацелила на него ружье, и он, подняв руки, остановился. – Так, я вижу, что вы расстроены. Но давайте будем благоразумны. Во-первых, все это было очень давно. Во-вторых, каждому из нас порой приходится выполнять неприятную – да, признаю, неприятную – работу. Вы же это понимаете?
– Понимаю. Что вы преследовали, нет – пытали истощенных от голода бедолаг, чтобы выведать информацию об их связях с коммунистами. А те, кто владел военными секретами, знал о разработках нового оружия… ха!.. их не трогали, какие бы гнусности они ни совершили во время войны. Это я очень хорошо понимаю. Вы были не лучше гестаповцев, которые тоже не понесли наказания.
Робинсон криво улыбнулся, качая головой:
– Мне жаль вас. Вы пребываете в глубоком заблуждении. Вы никогда не видели дальше своего носа, верно? Наверное, насмотрелись голливудских фильмов, в которых негодяи получают по заслугам, а хорошим парням достаются красивые девушки. В нашей работе черное и белое не разграничено, как в кино. Многие так называемые плохие парни были нам полезны, а часть из них стали заложниками той системы и были вынуждены подчиняться приказам. В наших глазах они не зло. То было военное время. – Эвелин или, может быть, Ева? – фыркнул он. – Интересно, зачем вы взяли себе такое экзотическое имя? Чтобы придать романтики своим представлениям о работе в послевоенный период?
– Помолчите, – одернула его Эвелин. – Видела я, как вы работаете. Вы совершенно бессовестно рисковали жизнью Хью, будто она ничего не значила. Для вас он был просто пешкой на шахматной доске. Вы принесли его в жертву, ведя некую игру с немцами. Использовали Хью в своих махинациях, не заботясь о его существовании. Я видела ваши методы работы. Вам все это ужасно нравилось. Нравилось унижать, истязать, карать. И делали вы это не только ради того, чтобы добыть информацию. Власть над людьми дарила вам ощущение всемогущества. Вы наслаждались каждой гнусной минутой своей власти.
– Боже мой, до чего вы наивны! И тогда были, и теперь. Вы даже не сознаете, что сидите на мешке, набитом деньгами. Я мог бы помочь вам сколотить состояние. Вы бы горя не знали всю оставшуюся жизнь, если б воспользовались моей помощью.
– Деньги, земля, личное имущество – все это ерунда, – вскричала Эвелин. – Только человеческая жизнь имеет значение. Ее нужно уважать и защищать, нужно заботиться о живых. Вы убивали людей за их убеждения и вступали в сговор с теми, кто уничтожил сотни, тысячи других людей.
Робинсон рассмеялся, впервые по-настоящему, глумясь над ней и ее мировоззрением.
– Просто поверить не могу. Какая же дурь сидит у вас в голове. Потери были с обеих сторон, глупая женщина! Немцы тысячами убивали узников концлагерей; мы убили не меньше, сбрасывая бомбы на их города. И что с того? Война есть война. В конечном счете мы все убийцы.
– Но не хладнокровные убийцы, – сказала Эвелин. – Я мщу за тех, кого вы замучили, и за тех, кого замучили они. Наказываю всех тех, кто избежал наказания за военные преступления или отделался легким испугом.
Она вскинула ружье и выстрелила ему в грудь. Он зашатался, хватаясь рукой за сердце. Она снова спустила курок, послав пулю ему в голову. Он был прав: стреляла она метко. Он рухнул на землю и затих.