В гнезде "Пересмешника" (СИ)

Когда Бычка наконец перенес огонек спички в лампу, я подкрутил свет, сделав его немного поярче.
— Погнали!
Я пошел первым, пробираясь по лазам и взбираясь на ступени, а потом подсвечивая остальным путь.
— Тут аккуратнее! Камень слабый! Может обрушиться! — сказал я, когда залез на невысокий выступ по скользким камням.
Когда остальные с трудом пролезли, а Ткаченко, шедшего последним, мне пришлось даже поддержать, я лег на землю, уперся ногой в слабый камень, висевший в стене, над потолком.
  
— Ты че делаешь, Селихов⁈ — крикнул Суворов, озадаченный тем, что я не пошел первым, как обычно.
Я ему не ответил. Подналег и выдавил камень из землистой стены.
Он упал куда-то вниз, загрохотал по спуску, а вслед за ним осыпался песчано-каменный грунт.
Я едва успел одернуть ногу, как узкий лаз завалило несколькими большими камнями и землей.
— Ходу-ходу! — подогнал я, спеша на случай более крупного обвала.
Мы поторопились, но обвала не случилось.
Пусть лаз и завалило, но я быстро понял — раскопать его будет делом нескольких минут.
Но даже так, эти минуты сейчас в нашей копилке.
На выходе из туннеля мы столкнулись с остальной группой, углубившейся в него метров на двадцать.
— А, зараза! — крикнул Смыкало, когда засел за камнем, наставив на нас автомат, — я думал, духи! Кто стрелял⁈
— Духи и стреляли. Торопимся! Быстрее отсюда!
Времени рассказывать, что там случилось, у меня не было.
Даже говорливый Бычка только и успел бросить ошарашенное:
— Да вы, мля, не поверите!..
Мы все вместе ринулись вон из туннеля. Когда оказались в гроте, Женя Суворов, спотыкнувшись, рухнул в озерцо, помогая руками и забористым матом, выбрался.
— Бычка, Смыкало — контролировать входы, — скомандовал я, доставая и проверяя магазин, — всем проверить патроны!
— Что… Что делать-то будем… — выдохнул Чесноков, на которого Смыкало снова сбросил Белых.
— Времени раскачиваться нету, — сказал я строго, а потом направился к туннелю, ведущему на выход, — будем прорываться, пока они не очухались.
Сел на колено рядом со входом в туннель, поменял магазин своего АК.
— И еще, — глянул я на Суворова, валявшегося на земле, стараясь вернуть контроль над дыханием, — с тобой мы потом поговорим, Женя. Сразу после того, как ты решишь свои вопросы с Ткаченко.
— С Ткаченко? — не понял Суворов.
— Он мог предать, — покачал я головой, — но не предал.
Бойцы, кто не был свидетелем поступка Димы, переглянулись.
— Его духи поймали! Выпытывали про нас! — крикнул Бычка, — но Ткачен под дулом пистолета не сдрейфил! Послал ихнего главаря на три веселых, а? А, Димон, послал же⁈
Бычка рассмеялся. Смыкало подхватил его глуповатый смешок.
— Да я… — опершись о стену, пытался продышаться Ткаченко, — да я уже напредавался… Хватит с меня.
Ткаченко стоял и держался за живот. На первый взгляд казалось, он просто вымотан, но когда Дима сказал:
— Да и… Я свое, кажись, получил…
А потом сполз под стену, я понял — его ранили.
— Димон, — нахмурился Бычка, — ты чего⁈
Я тут же встал, направился к бойцу. К Ткаченко подоспел и Чесноков.
— Пулю словил, — прохрипел Димон, видя, как мы подходим, — шальную…
— Покажи, — опустился я рядом с ним. — Света сюда!
Суворов, забрав у Бычки лампу, поспешил к нам. Сел рядом.
Дима убрал руку.
— В живот ранили, — с тихой горечью проговорил Чесноков.
— С-сука… — выдохнул Женя Суворов.
— Т-там все сильно хреново, а? — Ткаченко вымученно улыбнулся, показав нам всем окровавленные зубы, — А-то… А-то мне самому смотреть что-то не сильно хочется…
  
Глава 9
 
Я отнял дрожащую, влажную от крови руку Димы Ткаченко от живота.
Раны видно не было, но весь китель пропитался кровью.
— Давай-ка глянем, — Чесноков принялся расстегивать пуговицы Диминого кителя.
Ткаченко, глубоко дыша, отвернулся и зажмурился.
Когда мехвод нащупал рану взглядом, то нахмурился.
Лицо Суворова, который наблюдал за всем этим процессом, сделалось каменным.
— Ну… Ну чего там? — проговорил Дима с трудом.
Мы с Чесноковым переглянулись. В глазах мехвода стоял немой вопрос.
— Ничего, — ответил я, немного погодя, — нормально все. Жить будешь.
— П-правда?
В голосе Димы прозвучало не то что бы облегчение. Скорее удивление.
Чесноков нахмурился. Но ничего не сказал ни мне, ни Ткаченко.
Мы с ним оба понимали — рана в живот всегда тяжелая. А еще — непредсказуемая. Ведь так, в полях и не поймешь, чего там пуля, в Димином нутре наворотила. Однако я прекрасно представлял — при своевременной помощи две трети бойцов после подобных ран, как правило, выживали.
— Давай-ка его набок, — сказал я, — посмотрим, что там сзади.
Мы с трудом переложили кряхтящего от боли Ткаченко на правый бок. Чесноков задрал ему китель, чтобы посмотреть, что сзади.
— Сквозная, — констатировал мехвод, пригибаясь и заглядывая под бок Диме.
— С-сука… — снова выдохнул Суворов, который, казалось, позабыл все остальные слова, кроме матерных и околоматерных.
Ткаченко нервно, коротко рассмеялся.
— Вон оно как выходит… Все ж… Все ж надо было мне и тогда, когда нам проповедник этот предлагал принять ихнюю веру, отказываться да и все… Не опозорился хоть… А так, выходит… Выходит, все равно мне суждено помирать…
— Ты меньше болтай, и помирать не придется, — сказал я строго, — а то, что сквозная, так пулю из кишков доставать не придется.
— И то… И то верно… — сказал Дима, снова показав нам вымученную улыбку.
— Надо кровь остановить, — сказал Чесноков хмуро.
Едва успел он закончить фразу, как я услышал копошение. Это Суворов распоясался и стал стягивать с себя китель.
— В-вот. Давай распустим на бинты… — сказал он растерянно.
— Мужики! Мужики, вы б поторопились! — сказал Бычка, наблюдая за одним из выходов грота, — Душманы-то, поди, уже очухались! Скоро нагрянут, тогда нам ой как весело будет!
— Успеется, — отмахнулся я. Потом обратился к Суворову, что уже достал нож, чтобы порезать свою ХБшку. — Давай подержу.
Вместе мы порезали его китель. Отделили подкладку. Скомкали его лоскуты, что побольше, вроде ватных подушек. Рукава связали в один бинт. А потом принялись тампонировать раны относительно чистой тканью подкладки, а сверху прикладывать остальное.
Чесноков же затянул всю нашу конструкцию рукавами, пока Дима стонал и скрежетал зубами.
— Не бог весть что, — заключил мехвод, утирая пот рукавом, — но хоть не истечет.
Потом Чесноков глянул на меня и спросил:
— Так… И что дальше?
— А дальше, забираем Диму и уходим. Будем прорываться.
— Его нельзя сгибать. Да и с таким ранением лучше бы вообще не двигаться… Носилки бы…
— Носилок не будет, — сказал я строго.
Мехвод поджал губы. Вздохнул, покачав головой.
Он прекрасно понимал, что как минимум нам не из чего их смастерить. Да если бы и было из чего, то времени на это просто нет.
— Дима… Ты как, ходить можешь?
— Да я… — Ткаченко сглотнул. — Да я, знаешь, что подумал? Оставьте мне вон тот ножичек, которым резали Женин китель, да и идите себе спокойно… А я тут полежу… Отдохну чутка… А то что-то совсем устал…
Чесноков замер с каменным лицом. Я нахмурился.
— Слышь, — вдруг подал голос Суворов. — Ты какой был мямля, такой и остался.
Да только заметил я разительное изменение в тоне этого Суворовского голоса. Если раньше он только и делал, что ругал Ткаченко. Только и мог, что обратиться к нему с настоящей, нескрываемой злобой в голосе, то теперь тон его был иным. Суворов сказал эти слова ровно так, как когда один друг подтрунивает над другим.
  
— Нечего тут раскисать, — Суворов посерьезнел. — Мы с тобой вон какую мясорубку пережили, а ты, значит, помирать тут собрался?
— Вы со мной не прорветесь, — возразил Ткаченко. — Я ж теперь обуза…