Несмеяна для босса (СИ)

Я лежу, уткнувшись щекой в мягкую, пахнущую чистотой подушку.
Какое-то время не решаюсь шевелиться, как будто любое движение сорвёт с меня тонкую корку сна и под ней окажется снова всё вчерашнее. Побег, страх… и пустота после, когда ты сидишь на чужой кухне и пьёшь чай, который почти не чувствуешь.
Из окон на меня смотрит мягкое серое утро, а за стенами комнаты живут своей жизнью далекие приглушённые звуки.
  
Сначала я улавливаю шаги по-утреннему деятельной хозяйки. Слышно, как она двигается размеренно и ловко, как человек, кто умеет виртуозно делать десять дел одновременно: шуршит фольгой, щёлкает выключателем плиты, что-то передвигает в раковине и так далее…
Потом к ее звукам подключаются дети: тоненькое нытье Павлика и глуховатое, уже почти взрослое “Не ори!” Женьки. Кажется, они спорят про вчерашнего деревянного робота, и от этих слов прямо в груди на секунду теплеет. Потому что слово “робот” - оно из другой реальности, где всё просто, и надо только, чтобы ножки стояли ровно.
Ещё где-то рядом шлепает перепончатыми лапами по линолеуму Гриша - этот гордый гусь, которого Лиза совершенно серьёзно называет “нашим сторожем”. А он и не спорит, шагает как генерал с крыльями и клювом. Пару раз он подаёт голос. Только не “га-га”, а вот это своё недовольное “гхр”, когда кто-то покусился на его миску с зерном. И мне, несмотря на все мои скомканно-рваные чувства, хочется усмехнуться.
Я лежу в тишине и пытаюсь не думать. Но мысли, как вода из треснувшего крана, всё равно просачиваются.
Вчерашний день кажется каруселями с вырванными сиденьями.
Сначала момент в дачной лавке у Ревы Виссарионовны, швыряющейся чем попало… перепачканный Бейбарыс с каменным взглядом… страшная дача Германа и его роковой чай… кактус, тёмные провалы между. А потом свет и голос, который я бы узнала из тысячи, даже если бы он сказал одно только слово. И тут же - убивающие этот свет боль и страх, с последующим бегством к Лизе…
В этот дом с мягким ароматом теста, яблок и душевного тепла.
Я с трудом поднимаюсь и свешиваю ноги с дивана. Тело будто склеено из папье-маше: кривое, слабое, но живое. С шероховатого пледа слетает крошечное пёрышко; под пальцами прохладный пол, и это ощущение настоящего как будто приклеивает меня обратно к миру.
Снаружи зима, но в доме тепло, и я ловлю себя на том, что мне стыдно за эту слабость - сидеть, мяться, дышать украдкой, как будто я на чужой территории. Хотя Лиза вчера десять раз сказала: “Мой дом - твой дом”. Я-то ей верю, конечно, но все мои привычки давно подчинены другому закону: не доверять, молчать, не мешать.
- Ты проснулась?
Лиза появляется в дверях как-то сразу, будто стояла и подслушивала. Хотя я чувствую, что это получается у нее как-то само собой, как у интуитивно развитых людей, способных “слышать” свой дом. Она улыбается своей быстрой улыбкой, светлой и дразнящей, как будто не полуживой притащилась вчера, а просто вернулась с долгой прогулки.
- Идём, завтрак остынет. Я уже выставила чайник на второй круг… думаю, тебе нужен горячий и очень крепкий! И тосты как раз подоспели. Пора вставать, соня!
Кивнув, я подхватываю с кресла мягкие носки (Лиза всучила их вечером со словами “без комментариев”) и натягиваю почти на пятки. Затем, держась за косяк, встаю.
Мир не качается - и на том спасибо…
До кухни всего пять шагов, но на третьем я задерживаюсь, невольно принюхиваясь. Оттуда тянет ароматом, который можно было бы записывать на рецепт как лекарство: свежий хлеб, медово-яблочная пастила, сдобное тесто… и дом. Дом, который у меня никогда не получалось собрать из людей и вещей, а у Лизы - получается как будто сам собой.
- Садись, - говорит она, уже оттягивая для меня табурет и накидывая на спинку мягкий плед, - я сейчас тебе намешаю такое, что и мёртвых поднимает. И не смей смотреть на меня так, будто ты тут лишняя, - добавляет она тихо, стучит ложкой о край чашки и ловит мой взгляд. - Сегодня ты просто ешь и дышишь. Всё.
Я опускаюсь и слушаю, как пузырится вода в чайнике, а где-то за стенкой спорят мальчишки. Каждый глоток из утренней симфонии этого дома кажется убаюкивающим куплетом из какой-то детской песенки: “Нам и вьюга не беда, потому что мы семья…”
Лиза двигается вокруг меня быстро, без лишних слов. Она ставит передо мной кружку и тарелку, из которой я покорно беру тост, потому что это - возможность снова принадлежать реальности, а не вчерашнему дню.
- Давай, - Лиза легонько касается моего плеча. - Позавтракаем. А потом разберёмся со всем остальным.
Я неуверенно киваю. Пока что во мне есть готовность только на “позавтракаем”. Остальное… не знаю.
Дом Лизы шумит как маленькая мастерская, где одновременно происходит куча маленьких важных дел - и еда, и воодушевленные детские планы, и смех. Павлик вваливается на кухню первым, босой, с торчащими в разные стороны волосами и горящими глазами. Он тащит за собой по полу неуклюжую деревянную конструкцию на верёвочках - вчерашнего робота, который выглядит как ветвистый табурет с мечтой стать человеком.
- Эй, смотри-и! - не останавливаясь, малыш подскакивает ко мне, пока робот жалобно скрипит суставами. - Мы с Женькой его починили! Он теперь держит равновесие, почти!
- Почти, - сухо подтверждает из дверей Женька, держа в руках отвертку, как меч, и критически осматривает шатающуюся конструкцию. - Только если ты не орёшь ему в ухо.
- У него нет уха, - поспешно понижает голос Павлик. - Может, мы прикрутим ему уши из пробок, а, Жень?
- Из пуговиц, - поправляет старший.
Гриша появляется на пороге кухни, оценивая происходящее взглядом существа, у которого по праву первородства тут самые главные права. Он небрежно задевает крылом пошатнувшегося робота и, не глядя ни на кого, запрыгивает на свой подоконник.
- Гриша, не мешай! - Павлик возмущённо машет на гуся рукой. - Мы тут науку делаем!
- Науку, - повторяет Лиза с той ласковой иронией, которой у неё хватает и на детей, и на взрослых, - это вы ему вчера спотыкательную лапу приделали? Дайте сюда, посмотрю.
Она наклоняется, поднимает робота и тут же уверенно тянется за эластичным бинтом из аптечки.
- Бинт! - осеняет Женьку. - Крутое решение, мам!
- Обмотаем сустав, снимем нагрузку, - подмигивает ему Лиза, ловко орудуя бинтом. - Робот жив будет, не дёргайтесь. - Она ловко закалывает бинт шпилькой. - Всё, пациент стабилен. Идите, испытайте на ковре, а не на кафеле, прошу вас, ради моей нервной системы.
- Есть! - Женька отдает ей честь, приложив руку к голове, и Павлик с радостным визгом уносит своё чудовище обратно в зал.
Мы остаёмся вдвоём.
Лиза ставит передо мной ещё одну кружку чая и почти не смотрит - это её фирменная деликатность, когда она чувствует, что вопрос: “Ну как ты сейчас?” - это для меня всё равно что нож по стеклу.
Я уже почти верю, что день будет таким же умиротворяющим, как этот чай, когда снаружи вдруг раздаётся звук, который ломает всю красоту этого целительного утра.
Сначала слышу низкое гудение, как у большого зверя, который прячется за углом и дышит - длинно, тяжело, с металлом в груди. Потом раздается укороченное “бух” на неровном ухабе у ворот, а следом - короткий, уверенный звук тормозов.
Лиза застывает с полотенцем в руках,а меня так вообще парализует.
Из зала тотчас высовывается Павлик:
- Это что? - но Женька тянет его обратно: - Не мешай маме...
Лиза подходит к окну и осторожно отодвигает край занавески. Всего на два пальца. Замирает на секунду, другую… чуть-чуть сильнее прихватывает пальцами ткань… и я понимаю по её тихому мягкому вздоху, что там - не почтальон и не сосед с мешком картошки.
  
- Кто? - шепчу я дрогнувшим голосом. В горле сухо, как в пустыне.
Она оглядывается на меня - не испуганная, нет, а скорее удивлённая и взволнованная. И произносит тихо:
- Думаю, это к тебе.
Медленно поднимаюсь со стула.
Внутри такое ощущение, что меня подняли за нитку, как марионетку. Ступни на секунду примерзают к полу, но я всё равно делаю шаг, второй… и сама приподнимаю занавеску.