Я – Товарищ Сталин 4 (СИ)

— Товарищи! Франция продаёт Испанию Гитлеру! Блюм молчит, пока фашисты душат Мадрид! Все к Бастилии!
Рабочий Поль, лет тридцати, с руками, чёрными от масла, добавил:
— Блюм с буржуазией! Покажем силу трудящихся!
Мари, женщина лет тридцати пяти, держа сына за руку, кричала:
— За наших детей! За Испанию!
Её сын, мальчик лет десяти, сжимал её ладонь, его щёки блестели от слёз. На заводе Citroën в Жавеле, где станки покрылись пылью, 3 тысячи рабочих перекрыли ворота. Лидер Анри, мужчина лет сорока, с хриплым голосом, призывал:
  
— К площади Республики! Долой предательство!
Молодой рабочий Луи, с растрёпанными волосами, выкрикивал:
— Прочь Лигу Наций! Блюм, ответь!
Женщина Софи, лет сорока, в платке, восклицала:
— За рабочих! За свободу!
Забастовки охватили Peugeot в Сошо, текстильные цеха в Лилле, верфи в Марселе. Рабочие тысячами покидали станки, их возгласы гремели: «Долой сговор!» У ворот, заваленных ящиками, пылали костры, их отсветы плясали в лужах. Профсоюзные лидеры, размахивая газетами, призывали: «К Парижу! К Бастилии!» Студенты, с горящими глазами, присоединялись, их плакаты гласили: «Смерть фашизму!» В Латинском квартале, где кафе гудели от споров, молодёжь готовила новые лозунги, а художники рисовали карикатуры на Блюма, изображающие его в обнимку с Гитлером.
К 11:00 площадь Республики заполнили 10 тысяч человек. Рабочие, студенты, женщины стояли плечом к плечу, их плакаты — красные, чёрные, белые — реяли, как флаги. Полицейские в синих мундирах, с дубинками, выстроились по краям, их лица выдавали напряжение. Командир Пьер выкрикнул:
— Разойтись! Это незаконно!
Толпа, не слушая, скандировала: «Долой сговор! Долой фашизм!» Жан, взобравшись на телегу, восклицал:
— Товарищи! Блюм предаёт рабочих, пока Гитлер душит Испанию! Все к Сене!
К 13:00 на Бастилии собралось 15 тысяч. Поль, сжимая булыжник, крикнул: — Долой буржуев!
Он швырнул камень, попав в полицейский щит. Полицейский Жак, лет тридцати, с покрасневшим лицом, ударил дубинкой рабочего, тот упал, вскрикнув. Толпа, взревев, бросилась вперёд, ящики летели в полицейских, треща при ударе. Мари, уведя сына в переулок, шептала:
— Бегите к Сене!
К 15:00 толпа выросла до 20 тысяч. Полиция, перегруппировавшись, получила приказ: «Гранаты!» Слезоточивый газ, шипя, разлетелся в толпе, его едкий запах забивал лёгкие. Рабочие, кашляя, отступили, их глаза слезились. Жан, махнув рукой, крикнул:
— К баржам! Не отступайте!
В переулке у Бастилии два агента координировали действия. Первый, передавая Жану пачку франков, шепнул:
— Ещё 5 тысяч рабочих к ночи. Держи их в кулаке.
Второй вручил Андре, помощнику редактора «L’Humanité», телеграмму:
— Слухи о Гитлере — правда. Усиливайте давление.
В редакции «L’Humanité» царила суета. Редактор Леон листал гранки, его пальцы, испачканные чернилами, дрожали. Андре вбежал с телеграммой:
— Леон, слухи из Лиги Наций! Франция и Британия договариваются с Гитлером! Печатаем?
Леон, поправив очки, кивнул:
— Печатаем. Заголовок такой: «Сговор с фашизмом: Блюм предаёт Испанию». Зови Жана, пусть собирает больше людей!
К 19:00, когда туман поглотил Париж, свежие газеты разлетались по улицам. «L’Humanité» кричала: «Сговор с Гитлером: Блюм предаёт рабочих!» «Le Populaire» вторил: «Рабочие против фашизма!» В кафе на бульваре Вольтера два агента пили кофе. Первый, поправив шляпу, шепнул:
— Жан держит рабочих. Газеты бьют по Блюму. Завтра ждем новые протесты.
Второй, затушив сигарету, кивнул:
— Полиция уже на грани. Если Блюм уступит, мы победили.
В Елисейском дворце, в зале совета, воздух был густым от запаха полированного дерева, чернил и табака. Стол был завален телеграммами из Лондона, докладами полиции и газетами с кричащими заголовками. Хрустальная люстра отбрасывала тени на стены с портретами Наполеона и Людовика XIV. За окнами гул толпы у Сены смешивался с треском костров и звоном разбитых стёкол. Леон Блюм, шестидесяти трёх лет, с седыми волосами и усталыми глазами за очками, сидел во главе. Его лицо, бледное, изборождённое морщинами, выражало тревогу, пальцы теребили перо, пиджак был мят, а галстук сбился. Роже Салангро, министр внутренних дел, листал доклад полиции, его скулы напряглись. Пьер-Этьен Фланден, министр иностранных дел, постукивал пальцами по столу. Жан Зей, министр труда, курил, дым от его сигары поднимался к потолку.
Блюм, откашлявшись, начал, говорить дрожащим голосом:
— Господа, Париж в смятении. 20 тысяч на улицах, фабрики остановились. «L’Humanité» и «Le Populaire» обвиняют нас в сговоре с Гитлером, слухи разжигают гнев. Полиция на пределе. Что делать?
Салангро, поправив папку, ответил резко:
— Это провокация, возможно из Москвы. Полиция не справляется. Газ не останавливает толпу, она идёт к Сене. Надо говорить с профсоюзами, иначе начнётся бойня.
Фланден, откинувшись на стуле, возразил:
— Сговора нет. Лондон молчит, Лига Наций обсуждает Испанию. Это точно игра коммунистов. Леон, выступи, опровергни слухи в «Le Temps».
Зей, затушив сигарету, добавил:
— Renault и Citroën парализованы. Жан и Анри подогревают рабочих. Они требуют твоего слова, Леон. Обещай зарплаты, иначе бунт дойдёт до Лиона и Марселя.
Блюм, теребя перо, размышлял: «Опровержение без доказательств не поможет. Сила разожжёт хаос. Профсоюзы нам не доверяют. Если Париж падёт, правые захватят власть, и Франция скатится к фашизму». Он вспомнил недавние выборы, когда Народный фронт обещал рабочим защиту от фашизма и бедности. Теперь эти обещания трещали по швам. Он сказал:
— Я выступлю завтра в 10 утра. Салангро, держи полицию. Пусть действуют без газа — только сдерживание. Жан, встреться с профсоюзами, обещай переговоры о зарплатах. Фланден, добейся ответа от Лондона.
Салангро кивнул, но его глаза выдавали сомнение. Он думал: «Если толпа прорвётся к дворцу, мы потеряем контроль». Он спросил:
— Если они пойдут на дворец, что тогда? Аресты? Или отступаем?
Фланден ответил:
— Тяни время, Леон. Выступление успокоит их. Но без ответа от Лондона слухи не утихнут.
Зей, закурив, добавил:
— Жан из Renault требует твоего слова. Обещай повышенную зарплату и защиту от фашизма.
Блюм, взглянув на часы, кивнул:
— Завтра выступлю. Салангро, держи полицию под контролем. Жан, начинай переговоры. Фланден, жду ответа от Лондона к утру.
К 21:00 толпа у Сены выросла до 25 тысяч. Баррикады из ящиков и телег пылали, дым поднимался над мостами. Полиция, отступив к Елисейскому дворцу, выстроила новую цепь. Пьер, командир, кричал:
— Держать линию! Не пропустить!
Толпа, скандируя «Блюм, ответь!», двинулась вперёд. Жан, стоя на баррикаде, поднял кулак:
— Рабочие не сдадутся! К дворцу!
Поль, швырнув булыжник, крикнул:
— Долой предателей!
Слезоточивый газ снова разлетелся, но ветер разнёс его, и толпа прорвалась к Пон-Нёф. Мари, уведя сына в переулок, сказала:
— Спрячься, мой мальчик.
В редакции «L’Humanité» печатались новые тиражи. Леон кричал:
— Пишите, что полиция бьёт рабочих! Пусть Париж знает правду!
Андре, с горящими глазами, кивнул:
— Завтра весь город встанет!
К 22:00 Блюм закончил речь в кабинете. Его перо царапало бумагу. Он думал: «Если не убедить рабочих, Народный фронт рухнет. Правые ждут ошибки, Москва разжигает хаос». Он вспомнил письма от испанских республиканцев, умолявших о помощи. Он шепнул:
— Франция устоит.
К полуночи пришла телеграмма из Лондона: «Никакого сговора. Поддерживаем республиканцев». Блюм, прочтя, вздохнул, но сердце сжалось: «Слишком поздно». Он вызвал Зея:
  
— Жан, встреться с профсоюзами сейчас. Обещай зарплаты, хлеб, защиту. Если не остановим их прямо сейчас, Париж сгорит дотла.
Зей, кивнув, выбежал в ночь. Он встретился с Жаном и Анри в тёмном кафе у Бастилии. Зей сказал:
— Блюм готов говорить. Завтра он выступит, обещая зарплаты и поддержку Испании. Удержите рабочих от штурма дворца.