Свита Мертвого бога
Итрен, молодой монах из монастыря близ Рилгаты, был не на шутку обеспокоен. Если бы он выехал с рассветом, сразу же после первой из положенных дневных молитв, то сейчас уже входил бы на постоялый двор в Виринке. Но когда утром в Хасне он спустился в конюшню, выяснилось, что подкова на левой передней ноге его кобылы до сих пор не отвалилась лишь милостью Единого. Пока нашел кузнеца, пока тот сделал свою работу, подошло время второго завтрака. А в результате… уже почти стемнело, а до Виринка еще ехать и ехать. Если очень повезет, к полуночи он туда доберется, но это если очень повезет – если не пропустит в безлунной ночи развилку дороги, если не встретится со зверем или с человеком хуже зверя… Ладно, уснуть он способен и на земле, завернувшись в плащ, но ведь поужинать тоже хочется, а хлеб, сыр и яблоки, купленные в дорогу, съедены еще в полдень!
Конечно, истинный служитель Единого Отца обязан встречать подобные испытания с отрешенностью и спокойной душой – на все воля Божья. И все-таки до чего обидно сознавать, что голодать и спать на голой земле придется исключительно по своей глупости! Что ему стоило проверить подковы накануне вечером? А как известно, в подвижничестве без смысла нет никакой заслуги…
Сумерки наполняли лес жизнью – кто-то прошуршал по кустам, где-то невдалеке жалобно вскрикнул не то зверь, не то птица. Тени меж шевелящихся кустов играли в какие-то свои, одним им понятные игры. Итрен невольно поежился – как все искренние адепты Порядка, он очень не любил эту пору.
Показалось, или в самом деле слева от дороги сквозь листву пробивается отсвет костра? Да нет, вот же он, ярче, ярче… Итрен вздохнул с облегчением. Как говорится, если истинно верующий как следует попросит своего Бога… Наверное, такие же путники, которые за день не одолели расстояние от Хасны до Виринка, не пожалеют для него места у костра и куска хлеба, а то и миски горячей похлебки.
За поворотом между деревьями отчетливо мелькнуло пламя. Итрен оставил лошадь на дороге и углубился в кусты.
Внезапно его слуха коснулась короткая фраза, произнесенная на меналийском. Разумеется, Итрен не понял сказанного, но само звучание языка с характерным выпеванием гласных разной длины, время от времени слышанное из уст врачей или переписчиков в скриптории, узнал безошибочно.
По какому праву здесь, в чаще, говорят на основном языке Хаоса, если на этой земле им положено владеть только людям науки? Не исключено, конечно, что там, в кустах, общаются на свои профессиональные темы студенты-медики… и все-таки было в этом что-то, заставляющее насторожиться.
Изо всех сил стараясь не шуметь, Итрен подкрался к кусту боярышника на самом краю поляны с костром и осторожно отвел ветку.
У коричневато-зеленого, под цвет леса, шатра вполоборота к монаху стоял мужчина, затянутый в черную кожу, с длинными белоснежными волосами. А напротив, в свете костра… Итрен бросил в ту сторону лишь один взгляд, и сердце его с размаху провалилось куда-то в сапоги. Только мысленно прочитав молитву, он решился еще раз посмотреть на этого… эту… черт, да выглядеть так непозволительно ни мужчине, ни женщине, только демону! Лицо существа было прикрыто тонкой тканью, сквозь которую проступали огромные удлиненные глаза и губы, словно покрытые засохшей кровью, а одежда переливалась всеми цветами радуги – так, во всяком случае, показалось молодому монаху…
Он был грешен, невыразимо грешен, ибо прежде ему уже доводилось видеть таких созданий – там, на балу, куда попадают во сне, где хрупкая девушка в маске из перьев поманила восемнадцатилетнего послушника Итрена в приоткрытую дверь, а затем позволила насладиться своим телом… Целых три месяца он не смел признаться в такой неслыханной мерзости даже на обязательной исповеди, ибо для того, кто посвятил жизнь Единому Отцу, нет ничего гнуснее и порочнее, чем побывать в презренном Замке Тысячи Лиц и согрешить с тварью Хаоса! А потом была истерика в келье приора, так как больше не осталось сил держать в себе ЭТО, и за ней – декады и месяцы хлеба и воды, бичеваний и сна на холодном камне, а главное – молчаливого презрения наставников, что казалось страшнее любой епитимьи…
Беловолосый вскинул руку, указывая на существо в переливающейся одежде – на горле у того вспыхнула ослепительная желтая точка, и оно упало на колени перед своим повелителем. Смеясь, беловолосый снова что-то сказал по-меналийски, а затем подошел к коленопреклоненному и склонился над ним… Итрен поспешно отвернулся, боясь и желая увидеть то, что произойдет дальше – и больше всего боясь собственного желания.
Совершенно очевидно эти двое не были людьми – после того, как меж ключиц греховно прекрасного создания засветился огонек, Итрен был неколебимо убежден в этом. Да и какой человек посмеет играть в дневном мире с такими вещами, о которых и сказать-то вслух – невыразимо стыдно и неловко?
Но неужели так слаба стала вера адептов Порядка, что порождения Хаоса смеют открыто вершить свои бесовские обряды на земле, освященной самим Единым?!
Когда Итрен снова посмел взглянуть на двоих у костра, роли поменялись. Теперь спиной к костру стояло существо в переливающихся одеждах, а лицо беловолосого было ярко освещено пламенем. В следующий миг другой-другая (разумеется, «другая», несмотря на высокий рост, широкие плечи и мужскую одежду, но монах даже себе не решался в этом признаться) завязал глаза беловолосому темной лентой. Однако Итрен успел разглядеть удлинненный овал неестественно бледного лица, большие раскосые глаза и острый подбородок… Нелюдь!
Да не просто нелюдь – перед глазами, словно и не было четырех лет смирения плоти, воочию предстал облик того, кто под руку со смуглой красавицей открывал бал в замке снов!
Не помня себя от ужаса, Итрен кинулся сквозь кусты, вскочил на лошадь и рванул по дороге диким галопом – лишь бы случайно не попасться под горячую руку господину Хаоса и его любовнице… любовнику… в общем, Хаос их разберет!
– Вкусно было? – эти слова Тай, произнесенные ее обычным, чуть насмешливым тоном, мгновенно разбили чары, как метко пущенный камень – тончайшее стекло. Но Джарвис и тут полностью признал ее правоту. Длить эту странную игру после близости было нелепо и не нужно. – А уж мне-то как вкусно…
– Не то слово, – согласился Джарвис, сдергивая с лица шарф. – Не скажу, что это самый безумный раз в моей жизни, но один из самых потрясающих – несомненно.
– Лесные звери, и те полюбоваться пришли, – рассмеялась девушка. – Слышал, может быть – какой-то лось в кустах шумнул, а потом как припустил по дороге!
– Вряд ли лось, – возразил Джарвис. – Косуля, наверное – лось так не испугается двоих безоружных людей.
– Знаешь, после этого, кажется, я и в Замок уйду без особого труда. Сбросила напряжение – и сразу в сон начало клонить, – Тай аккуратно свернула нарядные вещи и потянулась под полог шатра за повседневной одеждой. – Сейчас сразу и лягу, только схожу умоюсь по-быстрому, а то не оставлять же эту дрянь на всю ночь! Крокодил меня задери, ну что такого можно положить в краску для лица, чтобы каждый раз настолько стягивало кожу?! Да, это тебе не Замковая роспись – той на лице словно и нет вообще…
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ,
в которой Арзаль исцеляет Нисаду и делает кое-какие признания
Пьяный мачо
Лечит меня и плачет
Оттого, что знает,
Как хорошо бывает…
В попытках оттереть с лица грим при помощи одной лишь озерной воды и остатков мыла Тай провела больше получаса – Джарвис за это время успел поужинать. Когда она нырнула под одеяла в шатре, сон пришел почти сразу – и все равно, очнувшись в комнате, обитой темно-зеленым, Тай испугалась, что опаздывает к началу действа, обещанного Арзалем.
Соскочив с ложа, она подбежала к зеркалу. Придумывать обличье было решительно некогда, поэтому Тай одним взмахом руки облачилась в платье латунного цвета, которое было на ней прошлой ночью, и кинулась в зал.