Вся наша ложь

– Вы совсем не похожи. Сестры должны выглядеть одинаково.
– Кто сказал, что мы сестры?
– Моя мама. Она говорит, если ее оставят, к вам обеим возникнет много вопросов. Вот почему вы не можете быть сестрами.
У меня вспыхнули щеки. Глаза защипало. Мне хотелось сказать девочке, что ее мама не знает, о чем говорит. Что ее слова оскорбительны. Что она меня унизила. Мне хотелось послать ее к черту.
  
Но еще одно слово – и жжение грозило вылиться в нечто более постыдное, чем просто молчание.
Я села на скамейку, по-прежнему не выпуская руку девочки. Она посмотрела на Шайну, затем снова на меня. В ее широко распахнутых глазах застыло странное выражение.
Вскоре мы ушли домой.
Убедившись, что мы выдержали испытание, мама на следующий день, к моему неудовольствию, снова отправила нас на детскую площадку.
Шайна опять была там: раскинув руки, с громким смехом крутилась на карусели, изображая серфера. Она была так увлечена, что даже не заметила нас.
Девочка потянула меня за руку. Я одернула ее. Она потянула снова. Я посмотрела на нее и вместо привычной пустоты обнаружила в ее глазах рвение, настойчивое желание освободиться.
Я выпустила ее руку.
Вскоре мне наскучило за ней следить. Только сообразив, что ее нигде не видно, я приступила к поискам. Паники не было; чутье подсказывало мне, что она не убежит.
Я обнаружила девочку пять минут спустя под зеленой горкой-желобом. Шайна тоже была там – губы сложены в форме буквы О, в одной руке зажата прядь ее собственных волос, другая выставлена ладонью вверх, будто она тоже недоумевала, как такое вышло.
Вся левая половина ее головы была острижена.
На гравии лежали ножницы. Я узнала их.
Позже, когда меня спросили о случившемся, я изобразила удивление. Может, Шайна сама это сделала?
Девочка посмотрела на меня и встала.
На следующий день она заговорила.
– У вас есть вафли с Микки? Меня зовут Марлоу, – сказала она в то утро, когда прорвалась плотина и слова потоком хлынули у нее изо рта, как будто долгое время что-то удерживало их внутри. Ее курчавые волосы напоминали разворошенное гнездо, ночная рубашка, наполовину заправленная в трусы, перекрутилась, как кубик Рубика.
Кто-то или что-то перепрограммировало мозг девочки. У нее в голове сработал переключатель. Она проснулась другой. И говорила так, словно никогда не умолкала.
– Еще сиропа, пожалуйста, – явственно произнесла она, обращаясь к Мони.
Та безмятежно улыбнулась – будто всегда знала, что девочка в конце концов заговорит, – и передала Марлоу пластиковый диспенсер в форме кленового листа. Девочка выдавила щедрую порцию и небрежно размазала сироп по вафле синей пластиковой вилкой.
После завтрака родители помчались с ней к детскому психологу, как будто она получила травму и нуждалась в скорейшей медицинской помощи. Почините это, похоже, оно сломалось.
– Она по-прежнему ничего не помнит до того момента, как ваша дочь ее нашла, – сказала доктор, прикрывая дверь игровой комнаты с деревянными столиками и стульями, пазлами, куклами и книгами в разноцветных ящиках. Я наблюдала за Марлоу через окошко: она вертела в руках тряпичную куклу с черными волосами из ниток и желтыми глазами-пуговицами.
– Как вы считаете, почему она вдруг заговорила? – спросил папа.
Не успел он закончить фразу, как врач, латиноамериканка с туго стянутым на затылке пучком, закивала.
– Просто поразительно, насколько быстро девочка оправилась от пережитой травмы.
– Быстро? Это произошло буквально за ночь, – сказала мама.
– Действительно. Дети, как правило, восстанавливаются быстрее взрослых. Они демонстрируют настоящие чудеса. Мы провели некоторые предварительные тесты. Разумеется, ей нужна дальнейшая терапия и оценка состояния, но я бы сказала, что она находится на уровне шести-семилетнего ребенка. Вам следует ею гордиться.
Мама попятилась.
– Она не наша дочь.
– Стелла… – пробормотал папа себе под нос.
Доктор Сируэлос опустила голову, затем вновь посмотрела на родителей.
– Это подводит меня к следующему вопросу. Вы думали насчет дальнейших планов? Что будет после того, как истечет срок временной опеки?
– Дальнейших планов?.. – безучастно переспросила мама.
– Марлоу ничего не помнит из прежней жизни. Насколько известно, вы – единственная семья, которая у нее есть. Нам еще предстоит выяснить обстоятельства ее прошлого. Жив ли кто-нибудь из ее родственников. Если вы не планируете выстраивать с ней длительные отношения, тогда лучше разорвать их сейчас. Дайте ей шанс начать жизнь с теми, кто будет с ней в долгосрочной перспективе.
Ее спокойный тон не смягчил напряжение, которое отпечаталось на мамином лице. Папа протянул руку и похлопал маму по плечу, словно проверяя, все ли с ней в порядке.
– Мы еще не обговаривали детали. Нам нужно обсудить это наедине. – Папа перевел взгляд на меня, словно внезапно вспомнил, что я тоже там.
– Понимаю, – сказала доктор Сируэлос. – А пока, пожалуйста, держите меня в курсе, если заметите любые существенные изменения в состоянии Марлоу.
Она направилась к двери, чтобы позвать девочку.
– Как думаете, ее память восстановится? – резко спросила мама.
– Только время покажет. Возможно, завтра она все вспомнит. А возможно, никогда.
Мама задумчиво кивнула, глядя на Марлоу через окно. Та подняла куклу и улыбнулась.
* * *
Неделю спустя к нашему дому подъехала машина шерифа Ванденберга. Он отрастил бороду. Судя по всему, папа его не ждал.
– Прошу, заходите, – сказал он, придерживая входную дверь.
Мони предложила гостю чай, но тот отказался.
– Надолго не задержусь. Я в городе по другому делу. Просто решил заскочить по пути. Слышал о вашем маленьком чуде.
В кухню вошла Марлоу. Шериф Ванденберг на секунду умолк, воззрившись на нее. Уже тогда она обладала способностью притягивать к себе взгляды.
– Ты, стало быть, Марлоу? – дружелюбно спросил он.
– Мне шесть.
– Правда? Ну здорово. Ты меня помнишь?
– Нет, – без обиняков заявила она и спряталась за Мони, теребя свою рубашку.
Мама положила руки мне на плечи. Не Марлоу, а мне.
– Она до сих пор немного боится говорить при посторонних.
Шериф Ванденберг кивнул.
– По словам доктора Сируэлос, еще слишком рано допрашивать маленькую леди.
– Думаю, это разумно, – сказал папа. – Лучше действовать не спеша.
– Правильно. Но раз уж я здесь, не возражаете, если я задам несколько вопросов Айле?
Папины брови поползли вверх. Он внимательно посмотрел на меня и пожал плечами:
– Не вижу причин для отказа.
Я пошла за шерифом Ванденбергом в гостиную. Родители остались на кухне, а Мони отвела Марлоу в комнату поиграть.
– Где бы ты хотела сесть?
Я глянула по сторонам, затем вниз.
– На полу.
– О… конечно. Только предупреждаю, колени у меня уже не те, что раньше.
Мы сели на кремовый ковер. Я водила по нему руками, подбирая маленькие катышки, лишь бы не смотреть на шерифа.
– Айла, ты хорошо помнишь ту ночь, когда нашла свою подругу Марлоу?
– Она мне не подруга.
Шериф прищурил глаза.
– Нет?
– Ну, не совсем.
– Жуткая тогда выдалась ночка.
– Ага.
Я подняла глаза. Его густая лоснящаяся борода резко контрастировала с отполированной лысиной.
– Помнишь, что ты делала прямо перед тем, как нашла Марлоу?
– Да. Мы ели лапшу. Она была немного острой.
– Вы все находились в доме?
– Да. Мони. Мама. Папа.
Шериф сунул в рот жевательную пастилку. В наступившей тишине хрустнула карамельная глазурь.
– Айла, в тот вечер ты не заметила ничего необычного?
– В каком смысле «необычного»?
  
– Не такого, как всегда. Возможно, твои родители или бабушка делали что-то, чего обычно не делают.
Я помотала головой:
– Мы в последний раз ужинали в летнем домике. Мони всегда готовит.
– И ничего не показалось тебе странным или необычным?