Интересная жизнь… Интересные времена… Общественно-биографические, почти художественные, в меру правд

Ближе к концу улицы стоит скромный одноэтажный деревянный дом № 36. Здесь жил любимый дядя Пушкина, поэт, бонвиан и жуир. Сейчас здесь прекрасный музей его имени, а я помню, как заходил в этот дом к своему однокласснику в комнатушку в многонаселенной коммунальной квартире.
И наконец, уже на конце улицы, на площади Разгуляй – дворец Мусина-Пушкина. Здесь во время пожара сгорел подлинник исторического «Слова о полку Игореве». Кстати, достаточно широко известная площадь Разгуляй существует только в общественной молве, официально (топографически) ее нет. По крайней мере в годы моей жизни не было никаких табличек, что этот маленький треугольник на пересечении улиц Старой и Новой Басманных, Спартаковской и Доброслободской и есть площадь Разгуляй. Но все ее так называли, а я особо гордился тем, что в любимой моей книге А. Толстого «Петр I» описано, как Алексашка Меньшиков вскочил на запятки кареты царя именно на Разгуляе.
  
Даю честное слово, что все это, как и многое другое, я узнал не сегодня и не посредством Википедии, а познавал подростком, прежде всего через книги.
Последний поворот направо перед площадью Разгуляй – Токмаков переулок. Здесь стоит школа № 346, где я учился. От дома, где мы жили, минут десять ходьбы. Школа в чем-то знаменитая. Конечно, не тем, что я ее оканчивал, а тем, что в ней учился великий наш артист Ю. Никулин, о чем он и написал в своих воспоминаниях. По мне, «знаменита» она была своей усредненностью среди московских школ по всем показателям. И не элитная, и не бандитская, и не центральная, и не окраинная.
Что же являла собой школьная жизнь в 50-е годы прошлого столетия, так ли хороша была советская система школьного образования, как об этом так часто сегодня говорят? «Я не расскажу про всю систему» (на мотив известной песни про Одессу), но 346-я средняя во всех отношениях школа частично может дать ответ на этот вопрос. Как я заметил, у многих людей школьные годы западают в памяти на много лет, может быть – на всю жизнь, у многих даже больше, чем годы институтские. У меня школа тоже запала, я даже во все свои коды в нашем цифровом мире включаю ее номер.
Разные были учителя в школе. Была молодая краснощекая провинциальная молодка в младших классах, которая говорила «красивши». Была в 8–9-х классах блестящий учитель по литературе – Роза Даниловна. С ней нам повезло, хотя ей с нами, думаю, не очень. В конце жизни «великого Сталина» в стране резко усилился антисемитизм. Как говорил мой школьный друг Витя Блинкин, «я только в это время в свои 14 лет узнал от окружающих, что я еврей». Так вот, Роза Даниловна работала доцентом в МГУ, откуда ее в числе многих других «лиц еврейской национальности» выгнали, и вместо университетской аудитории – средняя школа со средним, шпанистским классом, не очень ее любившим, вероятно, из-за проявляющегося в ней высокомерия. Для меня же она стала одним из тех людей, кто проложил мне тропинку в необъятном мире художественной литературы. Любил я литературу так, что был у меня в школе один уникальный случай. Ушла в девятом классе Роза Даниловна, не выдержала школьной жизни. И сравнительно долгое время оставались мы без учителя, а в наше время каждый школьный год заканчивался экзаменами, и надо было писать сочинение, готовить же к нему некому. И тут, не помню, кто именно, мне предложили вести уроки литературы в своем классе. Я и согласился. Ученик ведет уроки! Надо сказать, что, несмотря на общую шпанистскую атмосферу, одноклассники спокойно и даже доброжелательно меня приняли в роли учителя. Дело, правда, ограничилось только моим рассказом о романе Н. Чернышевского «Что делать?» и его теории разумного эгоизма.
Была в школе и желчная старая дева – преподаватель химии, наша классная руководительница, на чьих уроках весь класс, не разжимая губ, мычал неприличные стихи в ее адрес. Был всеми любимый учитель английского языка. Повторюсь, разные по своему педагогическому уровню учителя были. Отсюда и разный уровень обучения.
Но вот что интересно. В школе я весьма посредственно учился, до седьмого класса почти отличником был, а потом на тройки сполз в основном из-за математики и химии. При этом я на всю жизнь довольно много помню из школьного курса астрономии, физики, ботаники, логики (и такой предмет в наше время в школе был!), не говоря уж о литературе, с которой у меня, как я уже писал, с самого раннего детства особые отношения сложились. У современных же выпускников, как мой опыт преподавателя вуза говорит, школьный курс оставляет в их головах весьма убогий багаж знаний, который к тому же с удивительной быстротой выветривается.
Трудно однозначно ответить, в чем здесь причина. Может быть, какая-то особая атмосфера в обществе по отношению к школе была, может быть, потому что для родителей школьные отметки имели большее значение, чем сегодня, может, из-за бесчисленного количества контрольных работ и экзаменов в наше время. Только экзаменов, начиная с пятого класса, мы сдавали по шесть-девять штук каждый год! Контрольные работы по разным предметам мне лет двадцать после окончания школы в кошмарных снах снились. Кстати, чтобы поступить на филфак своего института, я шесть экзаменов сдавал. Как-то я подсчитал, сколько всего за время своей учебы государственных экзаменов сдал (школьных, вступительных, институтских, в аспирантуре, кандидатских и др.). Сто восемнадцать! Это тебе не ЕГЭ! В целом же я положительно отношусь к экзаменам, считаю, что они помогают и упорядочить в голове учебный курс, и психологически закалить человека.
Школьные годы вспоминаются не только учебой. Именно в школе в советское время успешно проходил процесс формирования важнейших качеств личности: человека нравственного, развитого, с разносторонними интересами, граждански активного. На это была общая установка государства, и школа, и все соответствующие учреждения эффективно ее осуществляли. Во всех школах были самые разнообразные кружки, секции: моделирования, рисования, спортивные и т. д., почти в каждой – свой самодеятельный театр, музей (военный, краеведческий, героев-выпускников и т. д. и т. п.), регулярные походы в крупнейшие театры, на выставки, различные экскурсии, встречи с интересными людьми и многое, многое другое. Естественно, все это бесплатно. И рядом – Дворцы пионеров, в которых все это в еще большем объеме, более профессионально, материально обеспечено. Скажут: и сегодня у нас есть и школьные кружки, и различные детские секции. Это так, но, во-первых, чаще всего они платные, во-вторых, их значительно меньше, чем в советские времена, и, в-третьих, и это, пожалуй, важнее всего, среди детей, подростков не существует установки на то, чтобы ты обязательно где-то что-то помимо школы делал, чем-то занимался, что без этого ты «выпадешь» из коллектива своих сверстников. Сегодня же в большей степени «выпадают» из общего потока те, которые благодаря благосостоянию своих родителей могут посещать что-то вне учебного процесса. В подтверждение сказанного сошлюсь на свои школьные годы.
Ходил я в свой Бауманский Дворец пионеров, что на Спартаковской площади располагался, там сейчас театр «Модерн». Ходил сразу в две секции: художественного чтения и туристическую. Много чего они мне в жизни дали, точнее, для жизни.
В первой были серьезные занятия со специалистами по технике речи (до сих пор помню и скороговорки, и «растяжки» для губ), по актерскому мастерству, по анализу текстов, по классическому московскому произношению (в те годы оно было эталонным в стране и для дикторов, и для актеров). Учили фразы: «КонеШНо, горниШНую надо в булоШНую послать за хлебом». И сегодня не могу слышать «скуЧно» вместо «скуШно», «Что» вместо «Што», «конеЧно» вместо «конеШно»… Хорошие это люди, но не москвичи! Правда, надо честно признаться, что столь правильная московская речь с течением времени неуклонно исчезает. Это естественный речевой процесс. Вспоминается в связи с этим один эпизод из моей жизни.
  
Моя сестра была высококвалифицированным преподавателем русского языка для иностранцев, автором пособий по этому предмету. И попросила она меня записать на магнитофон отрывок из художественного произведения: «У тебя же почти классическое московское произношение». Я возрадовался, записал. Через какое-то время спрашиваю: