Плохая жена (СИ)
— Я пытался разобраться с собой.
— Ясно… По пизде Регины только всё пошло
Отцу было будто больше нечего сказать, он молча вытащил из холодильника продукты и начал готовить ужин. Папа любил готовить, в детстве Саши, папа приходил после работы и вставал у плиты сам — для него это была антистресс терапия. Виктор молчал до самого прихода жены, которая привела детей. В коридоре началось копошение и Саша услышал голос Ярослава:
— Ба, это что получается, Крендель при жизни в колесе своём крутился, а после будет в каком-то колесе Самары вертеться?
— Сансары, милый.
— Млять, опять она в массы свой буддизм несёт… — вздохнул отец, мешая макароны.
Ужин прошёл в напряжении и тягостном молчании, Миле явно было что сказать матом, да только не при детях. Она испепеляла взглядом своего сына, который по мнению Кати у неё был любимчиком. Теперь ему так не казалось.
Мила напоила детей успокоительным ромашковым чаем, почитала им сказки, уложила их спать, дождалась, пока уснут и плотно прикрыла дверь детской и кухни.
— Ну, что, сынок, я тебя, конечно, сковородкой хотела уебать, прям с порога, да смотрю ты и так как пришибленный, — цокнула языком его мама. — У меня такое чувство иногда складывается, что мы в нашей семье все против кого-то да дружим. То папа с Катей против меня, то ты, сынок, против нас всех, а Катя так вообще считает, что я враг ей. А я ей только хорошего желаю! Как и тебе! А вы всё нос воротите — лучше знаете, как вам жить надо. Ну, как тебе, сынок? Хорошо, что нос твой цел, у твоей Нимфадуры не очень, кстати. Носик-то я ей подправила немножко.
— Мне плевать на неё… — всё-таки вставил свои пять копеек Саша да никто брать не захотел.
— Ну, щас-то да, как мозги-то из одной головки в другую перетекли, но дело-то уже сделано, — вздохнула Мила. — Я вот, что думаю, карма всё-таки лучше разберется, что к чему. Ульяна пусть одна поживёт, напитается женской энергией, которую ты у неё всё это время высасывал…
Виктор после этих слов закатил глаза, но так, чтоб жена не видела. Адепт йоги со стажем уж очень любила энергетические практики и теорию, которые он считал полным бредом.
— Даст Бог, обратно домой принесет, ну, или другому мужчине, более отзывчивому. Не нам решать, — подвела итог Мила и шансы Саши остаться сегодня в живых и без синяков, заметно подросли. — Я вот, что подумала, Вить, ты чувствуешь это?
— Что это? — напрягся ее муж.
— Что вот прям тело и душа требует восстановить кислотно-щелочной баланс в долине Боржоми…
Виктор на секунду нахмурился, потом его лицо просветлело:
— Да, чувствую! Вот прям вот здесь вот! — взял он себя за горло. — Изжога, мать его ети! Надо срочно красного вина и лечебных хинкали! Едем, Люда, едем! Пока нам не пиздец!
Мила подскочила на месте, воодушевленная и счастливая:
— Ну, давай, сынок, пока! Мы бархатный сезон чуть раньше начнем!
— Мама, я с тремя детьми, мне нужна помощь… — заблеял Саша, даже ему показалось это жалким.
— Пф-ф, у меня тоже было трое детей, ничего сложного! — махнула рукой Мила. — Я присяду на дорожку и едем, Вить, срочно паковать чемоданы! Ещё купальник новый надо купить и шляпку…
Мила упорхнула в ванную, отец подбоченился, вставая из-за стола и обиженно проворчал:
— Ничего сложного потому что я все делал! А ты что там думал, сынок, что мать тебе чем-то поможет кроме волшебных пиздюлей? — усмехнулся Виктор. — Твоя мама любит сначала себя, потом меня, потом вас с Катей, потом опять меня, потом всех остальных. Работать лишнего в её списке любовей нет! А внуки это работа! Ульяна тут тебе не хилую инструкцию накатала, не ошибешься. Не вздумай Кате звонить или нашим, я всем запретил тебе помогать!
— Когда?
— Вот прям щас, — проворчал отец, набирая сообщение. — Давай, пока! И ещё, если около наших мальчиков появится эта любительница женатых мужиков, о нас можешь забыть. Мать сказала, у неё плохая энергетика, такую только выбивать со всей дури, чем, собственно, она и занялась. Потом сказала — бесполезно, проще убить! Тебе, в общем, не до личной жизни щас будет, карму чисти!
Отец засмеялся, хлопнул его по плечу так, что у Саши перемкнуло челюсть. Когда родители уехали, у него появилось такое чувство, что их семья распалась на несколько частей и никто больше не хочет слышать другую. Громов остался один с самим собой и последствиями своих поступков, а ведь он хотел всё исправить, он просто ошибся…
Глава 15. Поплачь, дочка…
Ульяна куталась в плед, грея руки о чашку чая, пока её мама наводила в квартире хоть какое-то подобие уюта. Она примчалась к дочери через три часа после её звонка. Не одна, а с их соседом по даче, дядей Колей, с помощью которого к ночи в квартире появился кухонный стол и стулья, надувной матрас для мамы, посуда и полный холодильник продуктов. Ульяна только хлопала глазами, глядя на кипучую деятельность в её съёмной квартире.
Пока она пила чай, Трюфель внаглую улёгся на её колени и спокойно дрых. Ему очень нравилось в новой квартире — без посторонних жителей и звуков.
Ульяна выглянула в коридор, где её мама прощалась с дядей Колей:
— Ты звони завтра, Настасья, если что, я тут у дочери буду, — тепло улыбнулся дядя Коля и повернулся к Ульяне. — До свидания, Ульяночка, всё будет хорошо, ты не переживай.
Она кивнула улыбчивому мужчине под шестьдесят — вдовец, трое взрослых детей, внуки. Только сейчас Уля начала понимать, почему он так часто к ним заходил, когда она с детьми была на даче, постоянно помогал, а мама иногда спроваживала дочь и внуков на речку, сама оставаясь дома. У мамы, впервые на её памяти, кажется, появилась личная жизнь, пока у дочери она рушилась.
— Ну, давай, дочка, не молчи… — тихо сказала мама, подсаживаясь рядом. — Ты молчала всё лето, может, хватит? Расскажешь — легче станет.
Ульяна упала ей головой на плечо и начала рыдать без остановки, выплакивая всю боль, что копила не один год. Она скрывала её от мамы, которая и так её очень поддерживала в трудные времена, как могла, переехала к ней и помогала с детьми, когда Ульяна выхаживала мужа. И вот она начала говорить, вспоминая каждую мелочь, каждую обиду, затаённую на Сашу, но так и не высказанную. Всё то, что надо было говорить ему, а она молчала. В том, что между ними произошло была и её вина, и эта вина стала ещё больше.
— Мам, я бросила своих детей!
— Куда ты их бросила? С родным отцом? — нахмурилась мама.
— Но матери так не делают! Я ужасная мать!
— И куда бы ты их дела? У тебя мне-то спать негде!
— Но ты меня не бросила, когда от отца ушла! Я помню наш домик на берегу, где мы жили пять лет. Колонка с водой за километр от дома, туалет на улице. Но ты меня не бросила!
— Потому что тебя надо было спасать, твой отец превращался в монстра, алкоголь тому виной, а, может, деньги, которых у него стало слишком много… Когда я сбегала с тобой в никуда, в нищету и неизвестность, я тоже считала себя ужасной матерью, которая отнимала у дочери сытое будущее и отца.
Продираясь сквозь толщу детских воспоминаний, Ульяна припоминала, что у мамы когда-то были красивые украшения в шкатулке, которые потихоньку исчезали, стоило задержаться её зарплате. Отец Ульяны был при деньгах, мама ушла ни с чем, даже не подала на алименты, настолько была запугана. Её мама никогда не жаловалась, и вдруг, начала откровенничать наравне с дочерью.
— Когда тебе было пять, твой отец приехал. С цветами и подарками, красивый, надушенный, трезвый. «Я изменился! Такого больше не повторится!» — горько усмехнулась Настасья. — Это всё я уже слышала, каждый раз, когда синяки на лице замазывала, чтоб на улицу выйти, поэтому не поверила и велела уходить. Слово за слово, его поднятая на меня рука доказала, что многие люди не меняются, зато я изменилась — ударила его в ответ. Впервые. Взяла в руки, что потяжелее и ударила, потом взяла топор. Я без него у кровати первый год не засыпала, а тут вдруг расслабилась, пришлось на кухню за ним бежать. Он ушёл, да только если я побои все шесть лет брака прятала, как и причины двух выкидышей, он свои снял и заявление на меня написал, в подробностях, что жена его сумасшедшая с топором на него набросилась, опеку подключил — дочь живёт в неподобающих условиях, постоянно голодная. Он дело подтолкнул пачкой денег и повестку в суд прислали. Слышала бы ты, как меня в нашем городке за глаза называли. Ученики, их родители, коллеги за спиной шептались. Хоть на улицу не выходи…