Беспринципная (СИ)
В последние выходные перед моим выходом на работу с чемоданом наперевес в общагу заявляется третья соседка. Растерянно обводит взглядом комнату. А ее ведь и не узнать!
— Ты насовсем уже, что ли? — сощуривается Машка.
— Ага.
— Сочувствую. Как видишь, мы еще не закончили.
— Я — Аня, — запоздало представляется жердь.
— Помочь не хочешь? — предлагаю я, не особо рассчитывая на согласие. — Так быстрее закончим.
— Давайте, — неожиданно соглашается Аня.
Мы с Машей переглядываемся и вручаем соседке валик.
— Стену мажь.
Втроем работа действительно идет веселее. За два дня комната окончательно преображается. Когда всё готово, ложусь на кровать, ноги от усталости аж гудят. Но это приятная усталость. Внутри меня растекается удовольствие от хорошо сделанной работы и вера в то, что все у меня получится. Дело осталось за малым — доработать на ферме, найти какую-то подработку в городе, а там уже — переезд, и все.
Почти засыпаю, когда на телефон приходит напоминание о моей записи к гинекологу. Если честно, я почти поддаюсь искушению отменить прием. Просто, зачем это все, если Арман Вахтангович вообще на меня не смотрит?! Но потом все же решаю поехать. Для себя! Потому что меня давно напрягает нерегулярный цикл, и действительно лучше провериться.
Принимает меня доброжелательная женщина лет сорока.
— Половая жизнь нерегулярная? — спрашивает, не отрывая взгляда от монитора.
— Ну… как сказать, — испытывая чувство жуткой неловкости, отвожу глаза. — Я только начинаю эту самую жизнь…
— Вот как? Ну, тогда давайте на кресло?
Господи, на что я согласилась? Залезаю, дрожа, как первокурсница перед экзаменом. Доктор надевает перчатки, говорит что-то ободряющее, натягивает на датчик УЗИ презерватив. Мамочки…
— Расслабьтесь. Постараемся побыстрее.
Легко сказать — расслабьтесь. У меня живот сводит от страха. Закрываю глаза, сжимаю зубы. Пот скапливается на лбу. Хочется провалиться сквозь землю.
— Так, ну что, — говорит она спокойно. — Всё неплохо. Воспалений нет, но эндометрий тонковат для твоей фазы цикла. Нужно бы сдать кое-какие анализы.
Я выдыхаю. Голова кружится от облегчения.
— Я правильно понимаю, что не беременна?
— А что, были подозрения? — изумляется докторица. Наверное, с этого следовало начать, да?
— Просто спросила… — выпаливаю скороговоркой.
— Вы абсолютно точно не беременны.
Инна Сергеевна протягивает мне салфетку и деликатно отворачивается, давая возможность привести себя в порядок. А я думаю о том, что если в частном медицинском центре, с учетом такой вот деликатности персонала, мне все еще ужасно неловко, что бы я чувствовала в обычной студенческой поликлинике? Нет, определённо, деньги решают все!
Получасовой прием выматывает похуже ремонта. Сжимаю в руке листик назначений. Заруливаю в аптеку, чтобы купить противозачаточные, узнаю цену — и ухожу с пустыми руками. Учитывая, что у меня в ближайшее время никакого интима не предвидится, считаю преступлением спускать столько денег на противозачаточные. Кто бы мог подумать, что хороший препарат может столько стоить!
На следующий день возвращаюсь к работе на ферме. Дом, пока я разрывалась между городом и деревней, как будто еще сильнее скукожился, вжался в скоксовавшуюся на жаре землю. И сколько я ни гребусь потом, наводя красоту, лучше не становится. Меня преследует ощущение, что я реанимирую давно почившего…
Ближе к концу недели нам сообщают, что мать выписывают. Вздыхаю с облегчением. Будет на кого оставить детей, когда уеду.
— Ген, сможешь приехать к матери на выписку? — интересуюсь у брата.
— На кой черт она мне сдалась?
— Не начинай. Мать все-таки…
— А ты чего не поедешь?
— Работаю я! — рявкаю. — Взяла бы отгул, да только из отпуска ведь — неудобно перед начальством.
— Неудобно ей, — бурчит Генка.
— Так что?! Поедешь — нет?
— Поеду. Куда ее денешь?
Когда в четверг я возвращаюсь домой, мать уже вовсю хозяйничает во дворе. Лицо ее будто ссохлось, отчетливо проступили скулы и подбородок, а глаза запали…
— О, Зоечка… Привет, — говорит тихо. И я даже не знаю, как на это реагировать.
— Привет. — Мы стоим друг напротив друга, как чужие. Вижу: стесняется, теребит пальцы. Под ногти забилась грязь. И жалко ее, дурную, и нет. Сама ведь жизнь под откос пустила! — Решила побороться с сорняками?
— Да! — мама часто кивает, радуясь, что я подхватила беседу: — Совсем двор зарос. Куда это годится? Наведу порядок и буду искать работу.
— М-м-м, — тяну я, очень сильно сомневаясь, что ее кто-то возьмет даже при наличии вакансии. В нашем поселке каждая собака знает, насколько моя мать ненадежный кадр.
— Да ты не бойся, Зой. Я с выпивкой завязала. Честное слово! Я же все понимаю, доча…
Свежо предание, но верится с трудом.
— Хорошо, если так. Я же уеду. Алиске мать нужна.
Стоит вспомнить младшую, как она выскакивает из дома. Щербатая… Улыбчивая и счастливая. Падает в объятья матери, а у меня сердце кровью обливается. Она как щенок, ее приласкай — и побежит за кем угодно. И простит что угодно, да. Вон как к мамке жмется.
Не могу на это смотреть! Злость поднимается. Не на Алиску, нет… На эту… Она же только обещает, а толку? Переодеваюсь в домашнее и убегаю к Седке. Во мне кипит возмущение. И если не приоткрыть крышку в этом адском котле, я просто взорвусь! Делюсь с подругой накипевшим. Седа умеет слушать и слышать, несмотря на то, что у самой порой не закрывается рот.
— А может, у тети Ларисы ничего не получается, потому что в нее никто не верит? — выдает вдруг она. Я вскидываю брови — мне такая мысль в голову не приходила.
— Ты серьезно? — скептически кривлю губы.
— Почему нет? Она сама в свои силы не очень верит, а тут еще вы как будто только и ждете, когда же она сорвется.
— А по-моему, ей только дай повод.
— Ты не можешь судить об этом наверняка.
— И что ты мне предлагаешь?
— Дай ей шанс. От тебя что — убудет?
— Да вроде нет. Но это тяжело, Сед. Надежда — херовая штука.
— Ты это мне говоришь? — сникает подруга. И тут я понимаю, да, что была неправа. У Седки ситуация в плане надежд — гораздо, гораздо хуже. С другой стороны, у нее нормальная мать. Окажись я на месте Седки, я бы не сдавалась, понимая, за что борюсь! Тут же со-о-овсем другая история. Разве я могу поверить, что мамка остепенится после всего, что мои глаза видели? После того, как я ночами сидела с плачущими от голода мелкими, не зная, чем их кормить, когда у меня самой сводило пустой желудок?! Или когда очередной папка, которого мать приводила в дом, бил меня смертным боем, или… Ладно, этот список можно продолжать вечно.
Тот разговор с Седкой не заканчивается ничем толковым. Мы не приходим к общему знаменателю. У каждого своя правда, свой опыт. Но я замечаю, что по мере приближения моего отъезда я действительно несколько расслабляюсь. И возвращаясь с работы домой, уже не так сильно удивляться тому, что мать трезвая.
Наверное, я все же начинаю потихоньку верить, что все наладится. Потому что когда в один из августовских вечеров, возвращаясь по пыльной дороге, слышу издали пьяные голоса с нашего участка — внутри что-то с хрустом ломается. А ноги становятся такими тяжелыми, будто к ним прикрепили пудовые гири. Каждое слово, долетающее до меня — как удар по затылку. Кто-то громко ржёт. Кто-то орёт: «Да налей ей, чего ты!» А потом я слышу и ее голос. Узнаваемый даже сквозь пьяную хрипотцу. Весёлый такой. Как в те дни, когда ей становилось все нипочем. Когда ей даже на нас плевать было.
Я захожу во двор, и первое, что вижу — пластиковые стаканчики на крыльце. Один уже раздавлен. Второй катает по земле ветер. Мать сидит на скамейке. В окружении каких-то двух мужиков. Один — лысый, в майке-алкоголичке. Второй — с грязными, облепившими череп волосами.
— Так, ну-ка собрались все, и дружно вон! — рычу я. Мать испуганно вскидывается. Лысый медленно оборачивается, и тут до меня доходит, что дядька-то не чужой! Если так можно выразиться. Это отец Лёньки и Свята. Мать с ним дольше всех задержалась. А потом его посадили за какой-то гоп-стоп… Господи, сколько с тех пор прошло лет?!