Кексики vs Любовь (СИ)

Так странно понимать, чьи руки сейчас заботливо скользят по моему телу. Стирают следы нашего секса, поправляют платье, оглаживают растрепанные волосы… Противный мальчишка вырос в заботливого мужчину… Надо же…
Бочком, бочком, проскальзываю к зеркалу. Это Бурцев — гребаный везунчик — выглядит так, будто и не трахался пять минут назад как бешеный кролик, а я…
— Шикарно выглядишь, — пальцы Бурцева любовно скользят по моим волосам, — а я думал, врут, что оргазм делает женщину еще прекраснее.
Вопреки обыкновению — даже подрезать его не могу. Только смущенно закусываю губу, понимая, что и щеки предательски розовеют.
Так-то оно так, но помада размазана просто возмутительно!
Трясущимися руками поднимаю сумочку, упавшую в ходе наших с Бурцевым страстей. Выгребаю оттуда горсть всяких тюбиков, в попытках добраться до влажных салфеток.
— О, знакомая штучка, — Тимур ужасно оживляется, подцепляя один из тюбиков с пищевым красителем, — это ведь им ты в Лерку зарядила?
— Ага, — киваю, и на губах сама по себе проступает злорадная усмешка, — самый ядреный извела. Голубой. Его хрен выстираешь!
— Хотел бы я посмотреть на лицо этой курицы, когда она это поймет, — задумчиво тянет Бурцев и сам аккуратно складывает лишние красители в сумку.
— Ну так звякни ей вечерочком, может, и помиритесь? — не удерживаюсь от ревнивой шпильки.
И плевать, что именно я прав на ревность имею в тысячу раз меньше, чем бывшая Бурцевская жена. Не имею, но испытываю. Это все последствия минувшего секса. Со мной же трахался. А думает о жене. Бесит!
— Дурочка, что ли? — Тимур ухмыляется, и опускает тяжелую ладонь мне на бедро. — Идем, у нас там уже наверняка обед остывает!
_____________
*Для справки, сленговые названия мышц:
банки — бицепсы,
подковы — трицепсы,
рельсы — поясничные мышцы,
плиты — грудные.
  
Глава 13. В которой герой позволяет себе покаяние
 
Обед, обед… Я про него забыла, а мой желудок и не думал забывать.
И более того, как только Бурцев про него заикается — желудок прилипает к спине. В духе — ты тут бегаешь где-то, калории тратишь в непомерных объемах, а про режим питания кто помнить будет?
Никто… Он сам про себя помнит, в общем-то.
Я ловлю один ехидненький взгляд официантки. Будто читаю в нем “ну надо же, какая корова, и в туалете ресторана трахается”.
И до того это меня пронимает, что я прям заставляю себя развернуть плечи и задрать подбородок повыше.
“Трахаюсь, ага! Завидуй молча, сучка!”
Девица бледная и плоская, даром что и не худая, кривит губы и отводит взгляд. В её выражении лица настолько четко проступает зависть, что на пару секунд я даже забываю вспомнить, на чью руку так уверенно опираюсь. А потом…
— Присаживайтесь, миледи!
Господи, как же это странно, видеть, как широкоплечий прокачанный на все свои шестьсот сорок мышц Бурцев отодвигает для меня стул.
— Для справки, я не отношусь к виду “улиточка безрукая”, — бросаю в сторону Бурцева прицельный едкий взгляд.
— Да уж, ты скорее из вида “скворушка голосистая”! — нахально переводит стрелки Бурцев, и мои щеки сами по себе начинают наливаться свекольным цветом.
Сдержаться… Надо было сдержаться. Закусить губу, отгрызть себе язык…
Мои глаза в панике начинают шарить по залу ресторана, выискивая скептические мины официантов или гостей. Хоть что-нибудь, чтобы мне рвануть и сбежать отсюда в стыду и ужасе.
Фиг мне! Контингент собрался возмутительно этичный, даже не смотрит никто в мою сторону. Кроме той фифы, что сейчас точит лясы с барменом, всем на меня плевать. Ничего не остается, только неловко приземлиться пятой точкой на гребаный стул и попытаться сделать сразу все — и спрятать под столом босые ноги, и подол натянуть на мои дурацкие круглые коленки.
Конечно, Бурцев их сейчас не видит. Но вдруг увидит, когда я из-за стола вылезать буду!
Тьфу ты! С каких пор я вообще думаю, какое мнение у Бурцева о моих коленях? Или размере пятой точки?
 
В туалете, впрочем, вполне себе думала. Видимо, по инерции, еще никак не могу остановиться.
— Ты такая смешная… — Бурцев решает разбавить мое молчаливое пыхтение и улыбается мне на все двадцать восемь виниров. Почему виниров?
Потому что я злая и противная, и мне приятно думать, что эти белоснежные зубищи не свои, а стоматолога.
С другой стороны — мне, чтобы хотя бы один винир себе позволить, нужно продать сестру на органы.
Я буквально заставляю себя стряхнуть с себя эту бессмысленную оторопь и как можно нахальнее откидываюсь на спинку стула.
— И что же вас во мне так смешит, Тимур Алексеевич?
— Да все, — Бурцев так естественно передергивает плечами, что даже не верить ему не получается, — как ты вредничаешь, как стесняешься, как краснеешь…
Ну конечно. Это чтобы я не забывала свое место, что ли? Я ему смешна. Ничего не поменялось.
— А! — перебиваю, не желая дослушивать этот фестиваль издевок. — Так и запомним, тебя очень заводят клоуны. В цирк на свидания не ходишь, во избежание всяческих конфузов?
Подошедший вовремя официант сглаживает очередную нашу с Бурцевым паузу. Сам Тимурчик смотрит на меня пристально. И бесит этим несусветно. А я не должна на него беситься. Напротив. Я бесить его должна. Чем больше — тем лучше. Чтобы поскорей он уже выключил этого своего джентльмена и почесал к друзьям, хвастаться победой в споре. Чем там максимально обычно бесят толстяки? Ах, ну конечно же!
Моя вилка втыкается в стейк с таким раздражением, что я даже удивляюсь, как несчастная тарелка не раскололась на две части. Бздынькнула она довольно жалобно.
У любой толстушки есть свои страхи. Лично я — настолько не люблю есть в ресторанах и публичных местах, что сама научилась готовить на ресторанном уровне. Дома ведь никто не следит за твоим обедом с брезгливым интересом — и в неё все это влезет, да? А тут… Пускай следит! Пускай смотрит, кривится, осознавая, что вот этот пищевой шредер он сейчас натягивал, а я потом буду только злорадно хохотать.
Карма — она ведь двухсторонняя. В этот раз — это не я на него запала. В этот раз — это он до меня опустился.
Ха-ха-ха!
— Боже, как соблазнительно ты ешь! — очередной комментарий Бурцева заставляет меня замереть, с непрожеванным куском мяса во рту. Я бросаю на него взгляд, не в силах побороть свою растерянность. Он серьезно? Серьезно? Он?
Серьезно!
Сам Бурцев так отчаянно набрасывается на еду, будто мой пример и вправду вдохновил его на подвиги.
— Не боишься отожраться с таким-то аппетитом? — не удерживаюсь от ехидного комментария.
— Не, — Бурцев болтает головой из стороны в сторону, — во-первых, не забывай про мои высокие отношения со штангой. Во-вторых, знаешь ли, мы только что с тобой калорийно потратились. Надо восполнять. Ну и в-третьих, Кексик, жизнь мне одна дана. И если я проведу её, боясь съесть лишний кусок мяса — это будет хреновая жизнь, и мне такой не надо.
— В школе ты, кажется, придерживался другой точки зрения, — напоминаю я, — в школьной столовой плевался от всего. Хотя, конечно, кормили там не ресторанными стейками, но…
— У меня все сознательное детство было расстройство желудка, — дергает головой Тимур, — мне нельзя было ни соленого, ни жирного, ни мучного, ни жареного, господи, да мне вообще нихрена нельзя было. Лакомством моего детства была паровая котлета, и те я к четырнадцати уже ненавидел. А знаешь, как я тебе завидовал, когда ты в нашей столовке пирожки с яблоком хомячила?
— Завидовал? Ты? Мне?
— Это были мои любимые пирожки, между прочим. И ты могла уничтожить три за раз, а меня от одного укуса полдня от белого друга было не оторвать.
— И что это такое было? У моей бабушки язва желудка, кажется, полегче протекала.
— Ну, знаешь, — Бурцев округляет глаза, — у каждого свое течение, свое состояние. А у меня были какие-то проблемы с желчью. Желудку её мало доставалось.