Тирания мух

— Дай-ка посмотреть, Калия… — сказала я. Нелепая привычка настаивать на разговоре с тем, у кого нет желания отвечать. Но что поделаешь — таковы правила хорошего тона.
Тут-то я и увидела ее рисунки.
Там не было бабочек. Вот так.
Ни обезьяньих задов с раздутыми венами, ни слонов, ни пауков.
Невероятно реалистичное изображение. Даже реалистичнее, чем раньше.
На листах бумаги сидели мухи. Вот так. И как будто бы шевелились. Калия обвела их крылья, лапки с присосками и наконец подняла глаза.
  
Она посмотрела на меня и не проронила ни слова. Да это было и не нужно: комнату постепенно наполнял другой звук, исходящий от листа бумаги, покрытого нарисованными мухами.
Жужжание мух. Одна из них, которую Калия только закончила рисовать, отряхнула краску с крылышек и взлетела.
Все сели за стол. Еда выглядела отвратительно. Ее приготовил отец. Он никогда раньше не готовил, но теперь был главным и определял, будет ли еда и какие порции заслуживает каждый из членов семьи в зависимости от его поведения за день.
— Нам нужно экономить. Бедность помогает выработать терпеливость, — прошептал он перед пустой тарелкой, — и это хорошая подготовка к жизни.
Еда лежала только на маминой тарелке — какой-то овощ подозрительного вида, но мать поспешила съесть его без ропота и жалоб.
Никто не думал о вкусе предлагаемой еды — голод сводил с ума. От зрелища того, как мать открывает и закрывает рот, поглощая бесформенный овощ, сводило желудок. Вот уже второй день Касандра, Калеб и Калия не получали ни крошки.
Калия потихоньку ела свои мелки. Ее рот в последнее время был выпачкан краской.
— Папа, я хочу есть, — послышался слабый голос Касандры. Черты ее лица заострились, являя обтянутый кожей череп.
Отец поднял глаза и указал на свою тарелку:
— Я тоже, но не жалуюсь.
Калеб вдруг вообразил, как берет в руки тарелку и вилку и вспрыгивает на стол: вонзает вилку в голову отца и раскалывает тарелку о его череп. Видение мгновенно исчезло. Он вздохнул и сосредоточил все свое внимание на мамином рте, на том, как она медленно поглощала бесформенный овощ. Калеб на минуту представил себя на ее месте и почти почувствовал дикую боль в ногах от каблуков, в пальцах, стиснутых в узких туфлях, и одновременно удовольствие от того, как пища спускается по пищеводу, неважно, овощ или сырое мясо. Мальчик задержал дыхание.
— Я все еще чувствую запах гнили по всему дому. — Шепот отца был похож на шелест ящерицы.
Он пригладил усы и поднес пустую вилку ко рту.
— Мысли о еде насыщают так же, как и процесс ее поглощения, — произнес он через мгновение. — Да, Касандра?
— Наверное, — ответила старшая дочь.
— Знаешь, откуда идет этот запах? — Вопрос отца повис в воздухе, но его глаза уставились на рот, который продолжал жевать овощ.
— Нет, — соврала мать. Она не рассказала о незавершенном пазле.
— Мертвое животное, — настаивал отец, — источник болезней.
— Это, наверно, крыса или белка, что-то мелкое. Уже почти не пахнет. — Калеб послушно поднес пустую вилку ко рту.
— Молодец, Калеб. — Увидев это, отец наградил сына улыбкой. — Вот так, хороший мальчик. Папа готовит лучше всех на свете, правда?
Не дожидаясь ответа, он кинул на тарелку сыну кусок чего-то похожего на свеклу. Калеба наполнило чувство благодарности. Он получил награду за послушание. Мальчик накинулся на брошенный кусок, как пес на голую кость, и сожрал его прямо на глазах у голодных Касандры и Калии, даже на глазах у голодного отца.
— Усатый дедушка, а папа важный человек?
— Интересный вопрос, Касандрита.
— Если он работает на тебя, должно быть, он важный человек, потому что все тебя боятся.
— Серьезно? Меня?
— Я не боюсь.
— Конечно же, ты не боишься. Почему ты должна меня бояться? Я же дарю тебе кукол.
— А папу тоже боятся?
— Это хитрый вопрос. Смотря кто, Касандрита. Страх — тоже хитрая вещь.
— Не понимаю.
— Смотри, ты боишься своего папу?
— Нет. Не знаю. Иногда.
— Почему?
— Он всегда приходит поздно. Кем он работает?
— А вот это другой хитрый вопрос.
— Если ты называешь вопрос хитрым, он остается без ответа.
— Правда? Ну, я не нарочно… Хочешь знать, чем занимается твой папа? Он работает в туннеле. Вернее, не совсем в туннеле, но в похожем помещении — темном и в то же время уютном, по крайней мере для твоего папы. У него там кабинет с просторным столом, заваленным бумагами, со стульями, трехразовым питанием и двумя перекусами. Целыми днями он подписывает бумаги и иногда прогуливается по туннелю. Он рассказывал тебе, что внутри туннеля есть как бы такие маленькие домики?
— Нет.
— Такие муравьиные домики, полные людей.
— Людей, не муравьев?
— Ну уж нет, муравьи слишком дисциплинированные насекомые для того, чтобы оказаться в подобном месте.
— Значит, папа заботится об этих людях?
— Иногда заботится, иногда наказывает, иногда пугает, иногда ломает… Когда как, Касандрита.
— А почему он их пугает?
— А вот это еще один хитрый вопрос.
— Думаю, они пугаются, потому что он на них кричит.
— Правильно. Он на них кричит и иногда делает им выговор. Ты наверняка знаешь, что это такое.
— Нет, папа никогда меня не наказывает.
— Потому что ты хорошая девочка, послушная муравьишка. Но эти люди в туннеле… иногда приходится их ставить на место. Они еще не поняли. Твой папа им объясняет.
— Значит, это как в школе.
— Точно. Школа для недисциплинированных муравьишек.
— Папе не нравятся муравьи.
— Представляешь, как ему тяжело? Никто и не говорил, что его работа простая.
— Если меня спросят, можно ответить, что мой папа учитель?
— Учитель муравьишек? Нет, лучше скажи что-нибудь другое.
— Например?
— Ну не знаю. Например, что твой папа… добытчик правды. Нужно придерживаться этой идеи.
— Какой идеи?
— Правду нужно добывать любой ценой.
— Не понимаю.
— Это и не нужно, Касандрита.
— Усатый дедушка…
— Погоди, дай угадаю: ты опять хочешь задать мне вопрос.
— В этих туннелях, где живут люди… плохие люди… когда-нибудь восходит солнце?
— Они под землей, Касандрита. Под землей не бывает солнца.
— А как они тогда видят?
— Привыкают. Человеческий глаз привыкает к темноте. К тому же страх — шестое чувство.
— Шестое что?..
— Осязание, зрение, вкус, обоняние, слух… и страх. Ты не знала об этом?
— Нет.
— Там внизу нет солнца, Касандрита, но оно и не нужно. Видишь, ты узнала что-то новое. Ты гордишься своим папой?
— Думаю, да.
Нужно быть настоящей женщиной, чтобы ходить в туфлях на каблуках. Нужно многое терпеть. Для этого нужно быть святой или революционеркой — среднего не дано. Нужно иметь яичники, чтобы терпеть сдавленные пальцы, изодранную кожу на ногах и не позволять боли поселиться в твоей голове и отложить там яйца, как жирная муха.
Нужно ходить с достоинством или не ходить вовсе.
В этом пазле, который представляла собой семья, мама чувствовала себя лишним элементом. Все в той или иной степени были связаны между собой. Ими двигала обоюдная ненависть, она заставляла их противостоять друг другу, вступать в любое взаимодействие, пусть даже самое незначительное. Дом держался на ненависти, но у мамы была только собственная обида и ничего больше, даже не надежда на то, что отец или дети ответят ей взаимностью, или уверенность в том, что они видят в ней нечто большее, чем несушку в красных туфлях.
Мать уселась напротив Калии и вытащила мелки из ее рта:
— Перестань их грызть и послушай меня.
  
Девочка на мгновение задержала на ней взгляд, будто бы удивившись неожиданному звуку. И тут же схватила другой мелок, чтобы вновь приняться его грызть. Мать снова заговорила:
— Хватит. Я знаю, что это ты. Знаю, что это ты скрываешься под кожей Калии. Я узнала тебя.