Тирания мух

Жизнь простых людей текла по своим правилам. Отец их не знал. Он и понятия не имел, что в лавке нужно встать в очередь или что каждая семья приносит продовольственную карточку. Всему этому он, не жалуясь, учился на своих ошибках. Только крепче сжимал зубы и шевелил пальцами ног в своих новых ботинках обычного человека, более просторных, чем военные сапоги, но по какой-то неведомой причине не подходивших его натуре. Он понял, что его медали не имеют никакого веса в очередях за продуктами питания, по крайней мере те, которые носил он, те, что принадлежали врагу народа. Разумеется, он перестал их носить. Его награды также напоминали о том, кем он являлся раньше. Они выдавали его. Указывали на него. В этой своей новой мирной жизни папа хотел быть одним из многих, как все, безликим в очереди других безликих людей с продовольственными карточками в руках.
  
Одним из многих.
Поначалу неприязнь к нему была слишком заметной. Она висела в воздухе. Отцу не требовалось особой проницательности, чтобы почувствовать ненависть, разлитую в чешуе страны, в тех нескончаемых очередях, где люди делились друг с другом своей бедностью в ожидании рыбных палочек, картонных лотков с яйцами, печеньем, питанием для детей младше шести лет. Все видели в отце чужака, человека, который попал к ним из другой галактики, другого пространства — пространства власти, недоступной пониманию обычных людей, но внушающей им страх.
Папа тоже внушал им страх. Вернее, не папа, а тот, кем он был когда-то, много лет назад. Дела, которыми он когда-то занимался.
Невозможно все забыть в одночасье. Эти люди еще помнили не только как отец заикался, но и как его голос разносился по пыточным, требуя назвать адреса, имена, другие сведения, чтобы определить, кто враг народа, а кто его друг. Пережившие пытки говорили о нем: это человек, который тянет слоги, носит на груди медали и всегда кричит. Слишком обобщенное описание, чтобы соответствовать действительности, но так уж устроено воображение — оно богатое и живое. Если бы хоть один человек в этой очереди за продовольствием осмелился спросить у него: «Как ты спишь по ночам, сукин ты сын?» — папа спокойно бы ему ответил: «Лежа и с двумя подушками под головой, в темноте — полной, как потемки чужой души». А если бы кто-то настаивал: «Как же ты можешь жить после всего, что сделал?!» — папа ответил бы: «А что я такого сделал, кроме того, что честно служил моему народу и Генералу, любой ценой защищал достижения этой страны?! Я человек разумный и просто выполнял приказы. Разве приказы обсуждаются, спрашиваю я вас? Нет, их нужно выполнять. Я не мясник с руками по локоть в крови».
И действительно, он им не был. На папины руки не попало ни пятнышка крови, ни других выделений подозрительного происхождения — всякого рода жидкостей, которые тело выделяет через все существующие в нем отверстия в процессе опорожнения, похожем на побег. Если тело заключенного не могло покинуть пределы допросной лаборатории, оно, по крайней мере, пыталось это сделать в любом другом виде: жидком, газообразном или твердом — все равно. Это не имеет значения, потому что отец и пальцем не коснулся ни одного заключенного. На самом деле допросная и методы, которые там применялись, вызывали у него некоторую брезгливость, он считал их необходимым злом, приказом, не подлежащим обсуждению. Если перед ним оказывался враг народа, следовало вырвать ему ногти, проткнуть яички, выбить зубы. А если врагом была женщина, приходилось об этом забыть — женщина превращалась в вещь: прижечь ей грудь сигаретой, пустить по рукам, вот так тебе нравится, еще сильнее, гребаная сука. Крики в допросной лаборатории были обычным делом и не лишали его сна: еще раз т-ткни его, приказывал он, или: отведи его снова в к-колодец, или: поиграем в подводника, г-гаденыш, а потом уходил к себе в кабинет, чтобы немного вздремнуть, пока кто-то не постучит в дверь, чтобы сообщить: заговорил наш птенчик. Если заключенный уже в чем-то признался: сломался наш птенчик. Если пытки зашли слишком далеко: птичка уже не щебечет. С женщинами было сложнее всего, эти сучки хуже всего: засунь ее голову в ее собственное дерьмо, пусть узнает, с-сучка, кто тут хо-хозяин, пел отец из своего угла и снова засыпал, пока его не будили снова.
Он был практичным человеком.
С крепким сном.
И великолепным аппетитом.
Как жаль, что в новой папиной жизни еда выдавалась по карточкам.
В нескончаемых очередях за продовольствием на нем останавливались взгляды. Сначала на него смотрели со страхом. Потом постепенно привыкли. Страх сменился недоверием. Невозможно было поверить, что этот человек в шлепанцах и с больной спиной был тем самым военным из телевизора и отдавал кошмарные приказы в допросной, о которых рассказывали пережившие пытки. Глаза их обманывали. Люди убеждали себя в этом.
Утро выдалось коротким и продуктивным. Отец был доволен. Всего немного времени в очереди — и он получил несколько яиц, даже пару бутылок молока, хлеб, конечно, неидеален, но нет ничего идеального, утешил себя он и потащился домой привычной дорогой. Он шел, насвистывая мелодию и думая о прекрасном утре и приятном тепле, когда вдруг перед ним появилась женщина — надо было видеть ее страшные глаза.
— Вы не помните меня, — произнесла она, — но я вас прекрасно помню.
Отец попытался отвести взгляд и продолжить путь, но женщина вновь возникла перед ним на тротуаре:
— Сукин сын.
— Простите. — Звуки начали застревать в горле. — Я вас н-не знаю. В-вы ошиблись.
Женщина ушла с его дороги и последовала в двух шагах позади.
— Оставьте меня в покое. Я позвоню в… в… властям!
Плевок. На тротуар. Между папиных ног. Вторая попытка оказалась удачнее. Женщина хорошенько прицелилась и попала в большой палец левой ноги отца. Мерзкая тетка с безумными глазами. Мерзкий плевок, обильный к тому же.
Отец решил не обращать на нее внимания.
— Хамка, — пробормотал он.
Он был уверен, что это одна из тех сучек, из тех птичек, что отказывались говорить, хотя по горло находились в дерьме. Если бы в тот момент у папы под рукой оказалась пика или туалетное судно, в которое он мог бы сунуть голову непокорной птички, он не замедлил бы ими воспользоваться.
Домой он возвращался со страхом.
Ощущение страха было чудовищным.
Женщина отстала от него. Он внимательно всматривался в каждое лицо и каждую улицу, шел обходными путями, проложив новый маршрут до дома, — сделал все, чтобы женщина с безумными глазами, эта плюющаяся птичка, не смогла его найти. Но сомнение не покидало его. Оно его мучило. А что, если птичка знала, где он живет, и была способна не только плеваться, а вдруг в следующий раз он встретит ее в парке, или на тротуаре, или напротив дома, или в длинной очереди за продуктами, а если это его соседка, которая плюнет ему не в ноги, а прямо в лицо, а если не плюнет в лицо, так выстрелит в голову?
Отец дернул дверь. Руки тряслись. Он не мог найти ключи.
Ему открыл Калеб, услышав стук.
— Повсюду враги, — сказал папа, переступив спасительный порог дома. — Невоспитанные хамы.
Калеб пожал плечами и спросил:
— Купил печенья?
Вопрос прозвучал безобидно, но у отца начала зудеть рука.
— Это все, что ты можешь сказать, п-птенчик? — Ладно. Не очень-то и хотелось.
Калеб вовремя ретировался. Отец прошел в середину гостиной и сбросил шлепанцы. Слюна, уже начинавшая подсыхать, еще блестела на большом пальце.
— Где Касандра? — спросил отец.
— У себя в комнате, — ответил Калеб.
Эта птичка — обожательница мостов была вне его досягаемости. Отец не горел желанием подниматься по лестнице, тем более что у него болела поясница. Ему совсем не хотелось выслушивать крики и стенания Какасандры. Чертова сучка. Он взглянул на Калеба и прикинул. Кто-то должен заплатить за этот плевок. Будь то незнакомая женщина с улицы или эти долбаные птенчики, плоть от его плоти, любители печенья.
  
Решительным шагом он приблизился к Калебу. — Подойди сюда, — прошептал он ему, но сын отступил: