Другие цвета (сборник)

Некоторые сюжеты неизбежно влекут за собой определенные инновации формы или стратегии повествования. Иногда, например посмотрев какой-нибудь фильм или прочитав книгу, вы вдруг решаете написать рассказ от имени собаки или дерева. Так рождается идея, которой будет подчинено дальнейшее повествование или которая определит структуру произведения. И ты понимаешь: ты первопроходец, новатор.
Должен сказать, что замыслы романов я вынашиваю годами. Кое-что я обсуждаю с друзьями, кое-что записываю в тетради и храню их. Это не означает, что я непременно напишу книгу, но если я открываю записную книжку и начинаю делать какие-то заметки, именно так, как правило, и происходит. У меня могут быть идеи, я рассказываю о них моим близким друзьям, а потом, если я открываю тетрадь и начинаю записывать свои идеи, похоже на то, что я напишу этот роман. Случается, что я, заканчивая один роман, обдумываю сюжет другого и через пару месяцев начинаю работать над новой книгой.
Корреспондент: Многие писатели не любят говорить о книгах, над которыми работают в данный момент. Вы из их числа?
Памук: Видимо, да. Я никогда не обсуждаю незаконченный роман. Если же возникает необходимость что-то отвечать, как правило, ограничиваюсь одной-двумя фразами, например, говорю, что действие происходит в современной Турции. Я открываюсь очень немногим людям, и только в том случае, если уверен, что они не причинят мне вреда. Я могу напустить туману, могу серьезно порассуждать о ничего не значащих мелочах — мне нравится наблюдать за реакцией слушателей. Я часто так делал, когда писал «Стамбул». Это своего рода озорство, выходка ребенка, старающегося доказать отцу, что он взрослый и умный.
Корреспондент: Критики часто пишут, что вы тяготеете к постмодерну. Мне кажется, однако, что вы исходите из классических традиций, обращаясь в своем творчестве, например, к «Сказкам тысячи и одной ночи» и другим литературным памятникам Востока.
Памук: Все началось с «Черной книги», хотя я прочитал Борхеса и Кальвино раньше. В 1985 году я поехал с женой в Соединенные Штаты — именно там я впервые познакомился с американской культурой и смог оценить ее бесконечное многообразие. Я, начинающий писатель, турок, приехавший из совершенно иной страны, был ошеломлен и раздавлен. Я растерялся, и эта растерянность вынудила меня обратиться к корням. Я понял, что именно мое поколение должно стоять у истоков создания современной национальной литературы.
Борхес и Кальвино дали мне ощущение свободы. Безусловно, традиционную исламскую литературу во многом можно считать реакционной, закоснелой и излишне политизированной, поэтому у меня никогда не возникало желания создать нечто подобное. Когда я оказался в Соединенных Штатах, я понял, что я могу обратиться к этому материалу, но уже с новым мироощущением. Прежде всего следовало четко дифференцировать религиозную и литературную коннотации, поэтому я мог с легкостью воспользоваться богатством и разнообразием методов и литературных приемов. Турецкая литература всегда отличилась изысканностью, изящностью стиля и потрясающей образностью. Но в Турции была утонченная (сложная, замысловатая) традиция очень изысканной (высокого стиля), декоративной литературы. Но позже социально ориентированные писатели нанесли непоправимый урон национальной культуре, лишив литературу ее просветительской составляющей.
Сказания и легенды Китая, Индии, Персии, относящиеся к памятникам устного фольклора, изобилуют схожими или повторяющимися аллегориями и символами. Я решил поэкспериментировать, перенести их в современный мир, в современный Стамбул, создать дадаистский коллаж. Должен заметить, что именно так и получилась «Черная книга» — замысел романа родился из того впечатления, которое произвела на меня культура Америки, и моего желания стать серьезным, настоящим писателем. Я никогда не выполнял социального заказа, не хотел погружаться в проблемы современной Турции и переносить их на страницы своих произведений. Я должен был создать что-то свое, что-то абсолютно новаторское.
 
Корреспондент: Давайте вернемся во времена, предшествующие появлению «Черной книги». Что вдохновило вас написать «Белую крепость»? Это первая книга, где вы обратились к теме перевоплощения, характерной и для последующих романов. Почему, как вы думаете, вас так интересует идея перевоплощения?
Памук: Это очень личное. У меня есть брат, он на восемнадцать месяцев старше меня. В известном смысле он был мне как отец — отец во фрейдистском понимании, так сказать. Именно он стал моим «альтер эго». С другой стороны, между нами существовали очень сложные взаимоотношения, мы с ним всегда были друзьями-соперниками. Я писал об этом в романе «Стамбул». Я широко написал об этом в «Стамбуле». Я был типичным турецким мальчиком, интересовался спортом, хорошо играл в футбол. В школьные годы он отлично учился, гораздо лучше меня. Я завидовал ему, а он завидовал мне. Он был благоразумным и ответственным юношей, именно на него всегда было обращено внимание старших членов нашей многочисленной семьи. И если я в большей степени тяготел к шрам, он предпочитал следовать правилам. Мы постоянно соперничали. И я часто воображал, что я — это он. Такая вот сложилась модель. Мне хорошо знакомы чувство ревности, зависти; меня всегда беспокоило, насколько успехи моего брата, его личность могут повлиять на меня. Это стало моим вторым «я», неотъемлемой частью моей души. Я хорошо знаю об этом и всегда стараюсь контролировать проявления подобных чувств. Я не считаю себя жертвой ревности или зависти, но я все время начеку. Вот откуда произрастают корни сюжетных перипетий моих романов. В «Белой крепости», например, жестокие, в чем-то садомазохистские отношения между двумя главными персонажами являются отражением моих непростых отношений с братом.
С другой стороны, интерес к теме перевоплощения обусловлен некой несостоятельностью, неподготовленностью моей страны к диалогу с Западом, его культурным наследием. Закончив писать «Белую крепость», я вдруг понял, что эта ревность — боязнь подпасть под чужое влияние, отражает суть взаимоотношений Турции со странами Запада. Мы всей душой стремимся к европеизации, мы мечтаем стать европейцами и уже почти таковыми себя ощущаем, когда вдруг нас обвиняют в отсутствии аутентичности. Согласитесь, есть в этом процессе нечто напоминающее взаимоотношения двух братьев.
Корреспондент: Считаете ли вы, что конфликт между прозападными и националистическими настроениями в Турции может быть разрешен мирным путем?
Памук: Я оптимист. Да, у нас два духовных начала, мы принадлежим двум культурам. Но шизофрения, точнее раздвоение личности, как известно, наделяет способностью мыслить в двух ментальных аспектах. Можно утратить связь с реальностью, но меня как писателя это не огорчает. Гораздо страшнее, если одна личность уничтожает другую и вы превращаетесь в монистическую личность. Я в этом убежден. И я постоянно говорю и пишу об этом, пытаясь убедить наших политиков в том, что Турция не должна и не может принадлежать только Востоку или только Западу. Я критически отношусь к столь однобокому взгляду на мир.
Корреспондент: И как это воспринимается в Турции?
Памук: Чем больше утверждается идея о демократической, либеральной Турции, тем лучше воспринимают мою теорию. Именно на этих условиях Турция может присоединиться к Евросоюзу. Это единственный способ противостоять как национализму, так и популистскому лозунгу «Мы против Них».
Корреспондент: И все же в «Стамбуле», в том, как вы романтизируете город, вы, похоже, оплакиваете былое величие Османской империи.
Памук: Нет, не оплакиваю. Я — западник, и я доволен, что идет процесс европеизации страны. Мне не нравится, что наша правящая элита — я имею в виду чиновников и нуворишей — столь примитивно и однобоко понимает суть происходящего. Они не стремятся создать собственную, национальную культуру, культуру Стамбула, которая органично объединит Восток и Запад. Они просто пересадили нечто инородное на нашу почву. Безусловно, у нас ощущается сильное влияние османской культуры, но теперь оно понемногу отходит на второй план. Они должны были — но не смогли — создать некий особенный культурный пласт, объединяющий наследие восточной цивилизации с современными веяниями западной. Нечто подобное я пытаюсь создать в своих произведениях. Возможно, новые поколения преуспеют в этом, а вступление в Евросоюз не только не уничтожит самобытность турецкой традиции, а, напротив, укрепит и разовьет ее, даст ощущение свободы и уверенности в себе, поможет определить основные направления созидания новой культуры.