Жестокие чувства

Меня отвлекают. Дверь открывается, и в спальню входит та самая девушка, что вчера холодным, уверенным голосом зачитывала мне требования Германа. Стерва останавливается у моей постели и скрещивает руки на груди. Голову чуть наклоняет, словно изучая меня.
Я тоже смотрю на нее.
– Надеюсь, вы проснулись? – раздается ее ровный, но слегка насмешливый голос.
– Проснулась, – отвечаю я. – И что дальше?
  
– Дальше вы начнете понимать свое место, – произносит стерва. – И не будете доводить ситуацию до крайних мер.
Я приподнимаю брови.
– Какие такие крайние меры?
Она не реагирует, будто не услышала вопрос.
– Ваше расписание на сегодня…
– Сколько вам платят за эту грязную работу?
Она делает вид, что не замечает раздражения в моем голосе.
– Не вижу смысла обсуждать то, что не изменит ситуацию.
– Нет, я люблю конкретику. Скажите, чем именно угрожаете мне.
Она снова уходит от ответа. Безупречно ровным голосом продолжает перечислять пункты расписания, словно читает новостную сводку.
Я молча наблюдаю за ней.
Ей явно приказали не говорить лишнего.
Но когда список заканчивается, она вдруг замирает на пару секунд. Потом делает шаг ближе.
– Если вы будете противиться, кто-нибудь обязательно пострадает.
Мои пальцы сжимаются на простыне.
– Кто-нибудь? – повторяю я.
– Конкретики не будет, Алина. Хотите узнать, кто пострадает и насколько сильно, – продолжайте в том же духе.
Она еще чуть наклоняется ко мне, не сводя взгляда.
– А пока у вас десять минут. Умыться. Надеть на себя чертов шелковый халат. И спуститься ко мне в гостиную.
Она разворачивается и уходит. А в моей голове стучит одно имя. Барковский. Я знаю, что эта стерва имела в виду именно его.
Мне ничего не остается, и я спускаюсь вниз, чувствуя, как внутри нарастает жгучая злость. Я ступаю на прохладный мрамор пола, слышу тихий звон посуды и негромкие голоса.
Стерва уже ждет. Она выпрямляется, когда замечает меня, и с довольной улыбкой кивает на стул. Я сажусь, замечая рядом с ней новую девушку в белом костюме. Строгая, собранная, с безупречно гладкой кожей, она словно сошла с рекламного плаката клиники эстетической медицины.
– Это София, – говорит стерва. – Косметолог.
София делает легкий кивок, пока я выбираю вилку.
– Что тут можно сделать? – спрашивает стерва, жестом подзывая девушку ближе.
Я замираю с кусочком омлета на вилке. София внимательно меня осматривает, медленно наклоняется ближе. А во мне рождается ужасное желание наколоть на вилку ее сережку.
– Кожа в порядке, но можно освежить, убрать следы усталости, – спокойно сообщает она. – Возможно, легкий лифтинг, массаж, еще можно улучшить контур губ. Небольшая коррекция формы…
Я беру нож, чтобы намазать джем на тост. Надо переключиться и не думать о том, что кто-то изучает меня против моей воли. Иначе я точно натворю глупостей. Чем дальше заходит дело, тем я отчетливее понимаю, что повлиять на Германа я смогу только лицом к лицу. При личном контакте есть хоть какой-то шанс остановить это безумие. Я все-таки умею с ним общаться, знаю его слабые стороны и болевые точки, нужно просто вытерпеть все это и не сорваться раньше времени.
– Кстати, – говорит стерва, откидываясь на спинку стула, – сегодня мы сделаем фотопробы. Нужно понять, в каких нарядах вы будете выглядеть так, чтобы господин Третьяков остался доволен.
Я щурюсь.
– Вы это серьезно?
Что я говорила о том, что надо не сорваться?
Это просто невозможно, это за гранью…
– Абсолютно. – Она с легкой улыбкой переплетает пальцы. – Господин Третьяков прилетает уже в этот понедельник, все должно быть готово.
– Понедельник? Сразу после своей свадьбы? – переспрашиваю. – Он что, медовый месяц собирается проводить здесь? Со мной?
Губы стервы чуть дергаются, но она ничего не отвечает.
Я нервно усмехаюсь, качая головой:
– Надеюсь, он хоть без Марианны сюда прилетит?
– Я не в курсе, – безэмоционально отвечает стерва.
А вот во мне полно эмоций. Я сжимаю нож сильнее, чем нужно. Лезвие соскальзывает с влажного кусочка хлеба, и я чувствую резкую боль.
– Черт…
Кровь мгновенно проступает на пальце, и я машинально сжимаю руку в кулак, но капли уже падают на белоснежную шелковую ткань халата.
София тут же подрывается.
– Я сейчас принесу аптечку.
Но я не обращаю на нее внимания. Я поднимаю руку и с силой вытираю выступившие красные капли, размазывая следы по халату.
Затем медленно поднимаю взгляд на стерву.
– Кажется, я уже готова для фото, – произношу ровным голосом. – Могу еще на колени встать, если нужно. Теперь же господина Третьякова возбуждают такие вещи?
На стерву мои слова не производят никакого впечатления.
– Теперь никаких острых предметов в доме, – ровным голосом произносит она, смерив меня строгим взглядом. – Даже еду вам будут подавать уже нарезанной.
Я лишь выдыхаю, но не успеваю ничего сказать, как она уже бросает короткий приказ в пустоту:
– Отведите ее в спальню. Пусть остынет.
Этого оказывается достаточно, чтобы рядом со мной вдруг появился охранник. Высокий широкоплечий мужчина как будто ждал ее распоряжения. Его ладонь ложится на мой локоть, он грубо дергает меня и вынуждает идти вперед. Я пытаюсь освободить руку, но его хватка не оставляет мне шансов.
– Не сопротивляйтесь, – бросает он, толкая меня к выходу.
К счастью, это длится всего несколько мгновений. В коридоре меня неожиданно перехватывают.
– Оставь. Я сам, – голос Барковского звучит негромко, но охранник сразу отступает.
Барковский стоит передо мной, чуть склонив голову набок. В его взгляде нет осуждения, но я вижу, что он все знает.
– Сильно порезалась? – спрашивает он.
Я качаю головой, хотя на самом деле палец еще саднит.
– Может, правда перевязать? – добавляет он чуть тише.
Я смотрю на него, и злость, которую я пыталась загнать внутрь, вспыхивает с новой силой.
– Тебе помогли перевязки?
Я поднимаю руку и осторожно касаюсь его рубашки. Кончиками пальцев чувствую плотную ткань, но даже так я знаю, что под ней скрыты новые шрамы. Он не отстраняется, но и не отвечает на вызов. Просто смотрит на меня устало, выжидающе.
– Ты не сдашься. Я вижу. Но знаешь, Лина, иногда умение притвориться – это не слабость, а сила.
Я молчу.
Его слова задевают глубже, чем я ожидала.
Он молча провожает меня в спальню. Я не сопротивляюсь, хотя в глубине души понимаю, что именно для этого Барковского привезли на остров. У меня нет права сказать ему «нет». Ни права, ни желания. Я и так сильно виновата перед ним. Поэтому я просто иду вперед, чувствуя его тяжелый взгляд у себя за спиной. Когда я захожу внутрь, он остается у двери и запирает ее на замок.
Кажется, за мое перевоспитание взялись основательно. Если продолжу в том же духе, то, может, и связывать начнут.
Я провожу ладонями по лицу, успокаивая себя, а потом иду в гардеробную. Я начинаю рыться в вещах, чтобы переодеться, но почти сразу понимаю, что не могу найти ничего нормального. Сегодня новый гардероб раздражает меня еще больше. Шелковые халаты, полупрозрачные платья, дорогая эротика, в которой меня хотят видеть…
Я с силой задвигаю ящик, но это не приносит облегчения.
В этот момент раздается звонок.
Звук доносится из дальнего угла спальни. Там, на массивном деревянном столе, стоит новенький аймак. Звонок идет прямо на него.
После недолгих раздумий я подхожу ближе, вглядываясь в экран. Но это не помогает. Вместо имени контакта горит только значок карточной масти – трефы.
Я медлю. Всего мгновение.
А потом нажимаю на кнопку.
  
Экран остается черным.
Я смотрю в пустоту, но отчетливо ощущаю чужое присутствие. Меня видят, но сам собеседник видео отключил.
Тишина затягивается, в ней зреет что-то тяжелое, напряженное.
– Как тебе новое место? – голос Германа накрывает ровной, спокойной волной. Волной ледяного океана. В нем нет ни единой эмоции. И черный экран идеально подходит такому голосу. Мрак и холод.