Любовь под омелой

— Не неудачница. Просто одинокая.
В его голосе нет ни насмешки, ни обвинений, но мне все равно кажется, что надо защищаться. Особенно после нашего последнего разговора.
— Но это не так. У меня есть соседка, с которой я лажу. И много друзей. И коллеги, которые…
— Не сомневаюсь. Но тебе все равно может быть одиноко.
Я упираюсь взглядом в колени, не желая признавать, насколько Марк прав, но он заставляет меня посмотреть на него, подняв пальцем мой подбородок.
  
— Ты всегда можешь мне позвонить, ты же знаешь? Даже если не хочешь… — Он делает глубокий вдох. Я так хочу к нему прикоснуться, что у меня разрывается сердце. — Я знаю, мы это уже проходили. Но даже если ты ничего не хочешь от меня в этом смысле… Я все равно твой друг, Джейми. Ты можешь мне звонить.
Правда, Марк? Я могу тебе звонить?
— Не уверена, что могу, — говорю я, расправляя плечи.
— Правда. — Он смешно морщит лоб. — Можешь. В любое время.
— Но у меня несколько иной опыт. — У меня в груди лопается пузырь обиды. — Не в любое время.
Марк наклоняется вперед.
— Опыт? О чем ты…
И разумеется, именно тогда рев бурана становится рекордно громким и отключается свет.
  
Глава 4
 
— Свет по всему району вырубило. Электрики чинят провода, — сообщает Марк, проверив онлайн-приложение, но я уже догадалась по папиному сообщению.
Папа: «Света нет! У тебя все в порядке?»
Я: «Ага, я в безопасности у Марка».
Папа: «Может, тебе лучше пока остаться там».
Я вздыхаю и заставляю себя не напечатать: «Боже, папа, ты правда так думаешь?»
Он всегда был любящим отцом. Я знаю, он старался изо всех сил, и взамен я пытаюсь не винить его в некоторой чудаковатости и эгоистичности — и простить те разы, когда он забывал забрать меня из школы или летнего лагеря, пока я не получила права.
— Все не так плохо, — говорю я Марку, пытаясь казаться невозмутимой. К сожалению, из-за плохой видимости мне хочется спрятаться под ближайшую кровать и раскачиваться до тех пор, пока я не усну. Это ведь стыдно, когда двадцатисемилетняя женщина боится темноты?
Наверное. Может быть. Если я как следует постараюсь, то смогу как-нибудь выкрутиться
— По крайней мере, у нас горит огонь, — добавляю я. — Дает тепло. И немного света.
— Мне нужно познакомить своих родителей с концепцией генераторов.
— Я удивлена, что ты не купил им один.
— Купил, — хмыкает Марк. — Но они так и не собрались его поставить.
Блин.
— Знаешь что? — Я включаю фонарик на телефоне. Чувствую, как подступает паника, и, наверное, сейчас мне лучше остаться одной. — Пойду проверю, как там Сондхайм, и тут же вернусь. Просто посмотрю, все ли в порядке.
— Сондхайм видит в темноте и ненавидит всех. Он отлично проводит время.
— Но все равно, просто проверить…
Я пытаюсь просочиться мимо Марка, но он ловит меня за запястье.
— Джейми.
— Я… Что?
— Ты же знаешь, что я не парень, которого ты встретила в «Тиндере»?
Я моргаю.
— У меня нет времени вести аккаунт в «Тиндере», и я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду…
— Я знаю, что у тебя сейчас будет паническая атака, — просто говорит он. Хотелось бы разглядеть его выражение лица, но он стоит спиной к огню, так что я вижу только темный силуэт в ореоле света.
А еще хотелось бы, чтобы он был неправ.
— Я не…
— Ты жуешь губу и до белых костяшек сжимаешь мамину думку «Живи, смейся, люби» последние три минуты.
Я смотрю на свою руку — и естественно, я сжимаю в ней думку. Я бросаю подушку обратно на диван, как будто она вся в пауках, и спрашиваю:
— А можно я просто пойду в твою комнату и?..
— Переживешь паническую атаку одна, потом выйдешь через пятнадцать минут и притворишься, что ничего не было? Дай подумать. — Он щурится, потом смотрит на меня. — Нет, Джейми.
Марк притягивает меня ближе, вжимая в себя, и я даже не пытаюсь скрыть облегчение, когда моя щека касается его груди, а его руки обхватывают меня. Он теплее всего, что я когда-либо ощущала, пахнет соснами и мылом — и постепенно мое сердце перестает бешено колотиться.
— Марк?
— М-м.
— Ты не можешь меня вот так обнимать, пока не включат свет.
— Почему? В Иллинойсе приняли какой-то закон против объятий, о котором я не знаю?
— Нет, но… тебе, наверное, есть чем заняться и без этого.
— Джейми. — Он говорит так, как будто это твердое «нет». Как будто ему и правда нечем заняться. Но я все равно отстраняюсь, и он позволяет, пусть даже с глубоким вздохом. — Посиди у огня. Мы можем… Не знаю. Сыграть в игру, чтобы убить время.
— Игру? Какую?
— Мы наверняка найдем что-нибудь, чтобы отвлечь тебя.
У меня вспыхивают щеки. Есть что-то слегка неприличное в том, как он сказал «что-нибудь». Допускающий несколько трактовок намек, самую чуточку грязный.
— У нас где-то на чердаке есть «Уно», — добавляет Марк задумчиво.
Я краснею еще больше, понимая, что это у меня грязные мысли, и только. «Он тебя разлюбил, Джейми. Ты продолбалась. Он больше не смотрит на тебя так».
— Не уверена, что сейчас идеальный момент копаться в старых коробках.
— Ага. — Он оглядывается так, как будто за последние несколько минут на кофейном столике могло материализоваться семейное издание настолки «Счастливый случай». А потом говорит: — Может, в «Правду или действие»?
— Боже мой. — Я булькаю от смеха. — Я годами не думала об этой игре. Со старших классов.
— Это ничего. Мы наверняка сможем наскрести правила у себя в памяти.
Правила — и это еще щедрый термин — довольно просты. Игроки по очереди задают вопросы. Отвечающий может выбирать: либо сказать правду, либо выпить шот. Довольно прямолинейно, но, когда мы были подростками, это была чума — в основном на вечеринках, на которых Марк был как рыба в воде и на которые меня никогда не приглашали.
— Знаешь, кажется, я вообще в нее никогда не играла.
— Ты была слишком невинна для этого в старших классах.
— Я не была «невинна», — рефлекторно спорю я. — Я была просто…
— Стеснительной, сдержанной и сосредоточенной. Старалась быть удобной. Боялась, что твой папа на тебя разозлится и бросит, если ты продолбаешься.
Марк смотрит на меня так, будто видит. Будто он видел меня все это время.
Это уже чересчур.
— Можно поиграть, — поспешно говорю я. — Если ты найдешь что-нибудь выпить.
Он находит — непочатую бутылку текилы у стенки кухонного шкафа. Он водружает ее на поднос и ставит тот на мягкий коврик у камина, со стопками у каждого края. Мы садимся друг напротив друга, с подносом посередине, и Марк наливает в стопки густую жидкость.
Мне уже не так тревожно. Здесь тепло. Уютно. Я чувствую себя в безопасности, в этаком коконе, пока снаружи ярится вьюга. А еще мне кажется, что мы занимаемся чем-то запретным, делая подобное в комнате, где Марк мог учиться ходить. Пусть это и было давно.
— Почему у меня такое чувство, будто в любую минуту могут зайти твои родители и посадить нас под домашний арест?
— Потому что, когда мы возвращаемся домой в гости, мы откатываемся к тому периоду, когда нам было восемнадцать?
  
— Тут ты прав. На той неделе я испытала странный порыв пролистать школьные альбомы. Что с нами не так?
— Это довольно распространенное заболевание. Вчера мне написала Мэдди — спросила, не хочу ли я с ней встретиться и влезть ночью в школу.
— О. И что… что ты ей сказал?
У него поднимается бровь.
— А как ты думаешь, Джейми? — Тени ложатся на его лицо так, что мне толком ничего не понять. Поразительно красивый, вот он какой. — Задавай первый вопрос.