Кондитер Ивана Грозного 3 (СИ)
Везет мне с кадрами — и в той жизни везло, и в этой.
Население деревень и эти старосты — не крепостные, а свободные землепашцы. Ничем мне в принципе кроме «тягла» — оброка или налога — не обязаны. Буду их сильно ущемлять — тупо уйдут, и сделать я с этим ничего не смогу: личная свобода пока что гарантирована государством. Но ущемлять я никого не стану. Будем договариваться, сплачиваться вокруг общей цели зажить как можно богаче и «тимбилдиться» при помощи праздников, которые я обязательно начну организовывать в свое время. Скоро сюда приедут мои старые работники и начнут рассказывать аборигенам всякое. Такое, что так сразу и не поверишь — разве бывает на земле такая сказка? Ничего, пара-тройка лет минует, и Нижние с Верхними Мытищи будет не узнать.
— Кирпичи с раствором да мастера на днях приедут, — обратился я к обоим старостам. — Хватит очагами топиться, потихоньку всем печки моего образца выстрою.
О печках новых знает, кажется, уже вся Русь, и подарку старосты обрадовались:
— Буди по воле твоей, боярин!
Попозже, когда закончим рекогносцировку, мы со старостами отдельно обсудим торговлишку — Нижние и Верхние Мытищи образовались в свое время не на пустом месте: здесь пролегает не шибко важный, но все ж торговый путь речного формата. Кое-кто разгружается прямо здесь, и дальше товары расходятся по многочисленным окружающим Москву деревенькам при помощи сухопутных караванов, а другие продолжают путь до самой столицы — для этого по волокам лодки перетаскивают с Яузы на Клязьму. Но это уже не на моих землях происходит — дальше, собственно в Мытищах, которые уже есть, и называются так от слова «мыта», то есть «пошлина». В проекте имеется полноценный судоходный канал, который придаст сему торговому пути новое дыхание и удешевит логистику, но это уже огромный инфраструктурный проект, который я не потяну в ближайшие три-четыре года минимум. Пускай пока как есть остается, нужно свои владения в порядок привести сначала.
Старостинское «буди по воле твоей» откликнулось флешбеком о том, как мы с алхимиком Мироном, самими Иваном Васильевичем и его псарями выбирали пригодных для опытов щенков и взрослых собак. Немножко спорили мы с Мироном, но чисто ради самого процесса — саботировать эксперимент алхимик не посмеет. Решив не ограничиваться двумя парами испытуемых, мы отобрали по восемь щенков для ртутной и свинцовой диет, а сверху восемь взрослых собак мужского пола и столько же беременных самок, находящихся на плюс-минус одинаковых сроках. Каждый прием пищи и каждый собачий день подлежат подробному конспектированию, а мы таким образом получаем первый по-настоящему научный опыт на Руси с достаточной для выводов статистической выборкой. Особенно жалко еще не родившихся щенят, но прояснить влияние свинца и ртути на плод жизненно необходимо. Простите, пушистики.
* * *Москву окутала праздничная атмосфера, и главным ее излучателем был сам Царь и Великий Князь Всея Руси Иван Васильевич. Соперничал с ним лично Митрополит Макарий. Редкая для этих времен и мест удача выпала им — наплодить маленьких Палеологов, возродив древний (пусть и обладающий спорной репутацией) и навечно вписанный в саму историю человечества род. Не только возродить, но и сделать его «базой» последний оплот истинной веры на земле — то есть Русь.
Ох и много женщин повидал я в прошлой жизни. Гораздо больше (а здесь это любое отличное от единицы число), чем положено женатому человеку, считающему себя христианином. Люди между собой не равны, не отличаясь этим от любых других живых существ на планете. Не равны между собой и женщины. С высоты своей профессиональной деформации я применяю для оценки окружающих параметр «качество». София Палеолог оказалась дамой безусловно качественной.
Высокая, почти с меня. Стройная, но без хрупкости — хрупкие тростиночки в эти времена выживают плохо. В осанке ее чувствовалась аристократическая стать и внутренняя сила, считывать которую совсем не мешали «смущенно» направленные в пол глаза. Высокие скулы, прямой нос, узкий подбородок, темная, оливково-бронзового цвета кожа — здесь, в Государевых палатах средневековой Руси, София выглядела живым осколком самой античности. Как и очень «греческий» я так-то, недаром окружающие умиляются — хорошо будем смотреться вместе. Мытищинский филиал Афин, блин.
Если поймать момент — а я его поймал — и заглянуть в глаза Софии в те моменты, когда она поднимает их от дубовых досок пола, можно увидеть не больно-то радующий меня факт: жизнь семейная моя обещает быть непростой. Что-то очень хищное в глазах цвета темного янтаря читается. Смиренное, упакованное в клетку, запертое на сто замков, но невозможное к изжитию. Ох и попортит супруга мне кровушки! Впрочем, оно и к лучшему — биоробот с функцией деторождения это конечно здорово, и загреми я сюда в пожилом теле я бы о таком и мечтал, но в нынешнем мне бурлят гормоны, и в таком браке я вижу вызов. Бить не стану, но и власти за пределами бабской половины усадьбы не дам!
Не один я такой умный — в бросаемых на меня Софией взглядах, коротких и почти незаметных, я разглядел то же самое, чем занимался сам: невеста меня оценивала по одной лишь ей ведомой шкале пригодности. Выводы, которые она сделала, покажет лишь время.
Дело было в тронном зале. Нарядный Государь сидел на своем рабочем месте. Рядышком, на троне поменьше, сидела Государыня, двадцатипятилетняя Анастасия Романовна из рода Захарьиных-Юрьевых. Наряд ее был пошит из вишневой парчи, украшен золотом и жемчугом по вороту и оплечьям. На голове — высокий кокошник-сборник, укрытый тонкой кисейной фатой. Лицо рассмотреть фата не мешает — красавицей Анастасию не назвать, но от нее прямо веет кротостью, светом, добротой и почти неземным спокойствием. Понимаю, почему Иван Васильевич любит ее всей душой — лучшего противовеса его специфическим особенностям характера и не найти. Поговаривают, у Государя случаются приступы, купировать которые способна только Государыня. Местные термином «паническая атака» не владеют, но я ставлю именно такой диагноз — очень уж симптомы подходят. Впрочем, сам я сего не видел, а «поговаривают» на Руси ох много!
Взаимная оценка случилась в момент, когда по указке Государя невесту подвели ко мне, а до этого Иван Васильевич, явно наслаждаясь ролью свата, успел толкнуть речь:
— В жилах Гелия Далматовича течет кесарская кровь, и ум под стать! По всей Руси дымят трубы печей дивных, от молний злокозненных палаты наши громоотводы Гелиевы берегут, его трудами на Руси нынче своя бумага и книги свои печатные завелись! Пользу великую славный потомок Палеологов Руси принес, и принесет во стократ больше — сие мы, Государь всея Руси, помним и помнить будем!
Приятно, чо, вот только завистливые взгляды набившихся в тронный зал бояр и придворных мне совсем-совсем не нравятся. Как бы не удавили от ревности чистой — в фаворе у Государя ходить приятно, для личного благосостояния полезно, но вот для здоровья…
— Славен Гелий Далматович и делами ратными. Вдвоем с Данилою нашим, с полутора сотнями ратников, супротив всего войска Степного на стенах монастыря стояли, за Веру Православную и други своя! Крепко степняков побили! Не по годам отвагою да удалью юного Палеолога Господь наделил!
София — тоже продукт воспитания воинской аристократией, поэтому на этой части речи Государя заинтересованности в брошенном на меня взгляде стало больше. Печки, книжки — это все, конечно, хорошо, но что там с тестостероном и умением надавать врагу по рогам? Отлично все, не переживай — умею за своих глотки драть. А еще умею — и это на самом деле гораздо ценнее! — последовательно вкалывать во имя нашего общего процветания. Глотки-то рвать и пёс безродный умеет, а ты добавленную стоимость добыть попробуй…
— Женщина одинокая — что корабль без руля! — продолжил Иван Васильевич. — Крепнет царство наше, но нужны ему столпы! Не токмо старые роды боярские, кои меж собой грызутся, — Государь окинул взглядом старательно делающих вид, что сказанное к ним не относится, бояр. — Но и род иной, кровью с нами повязанный. Палеологи — плоть от плоти самой Веры нашей. От самой великой Ромеи семя! Семя, которому здесь, на Руси, последнем оплоте Веры Истинной, суждено корни крепкие пустить да вырасти не в дуб, но в целую дубраву!