Дом, где живет лето

– Желаете чего-нибудь? – спрашивает она, переводя взгляд на Фернандо, затем на Кристи.
– Нет, – отвечает Кристи, – спасибо.
Поджилки трясутся.
– Воду со льдом, – говорит Фернандо.
И никакого «пожалуйста». Он тычет большим пальцем в сторону барменши:
– Эмбер.
Эмбер кивает Кристи.
Фернандо читает резюме Кристи, водя по строчкам пальцем, как ребенок, который только учится складывать слова. Бормочет, не поднимая глаз:
  
– Майами-Бич, да? Хм… Так-так, Альтуна?
Теперь он смотрит на Кристи. Последняя ее работа – ночное заведение на Тринадцатой улице, которое называлось «Том и Джо» и почему-то преподносилось как «место для семейного отдыха». Майами-Бич в целом – не место для семейного отдыха.
– Ага, – выдает Кристи, пытаясь сглотнуть комок в горле. – То есть да. Там живет мама. Жила. Я ухаживала за ней. До того… – Комок встает поперек горла, на глаза наворачиваются слезы. Кристи сдавленно шепчет: – Как она умерла.
На мгновение лицо Фернандо смягчается. Он делает большой глоток и разгрызает ледяной кубик. Кристи терпеть не может, когда хрустят льдом. Джесси все время так делал. Фернандо спрашивает с набитым ртом:
– А сюда приехала зачем?
Он щурится, и в уголках глаз у него собираются тоненькие морщинки.
Эх, Фернандо. Вряд ли тебе захочется слушать эту историю в такой безмятежный летний денек. Вряд ли мне захочется ее рассказывать.
Кристи отвечает непринужденно:
– Просто хотела сменить обстановку.
Он ей не верит, но это неважно.
– Если я позвоню им, что там о тебе скажут?
– Вам сообщат, что я прилежный работник, – отвечает она. – Что я расторопная. (Это правда.) Что на меня можно положиться, я не подведу. (И это правда.)
Фернандо не станет никому звонить. Кристи это знает. У рестораторов нет времени обзванивать друг друга, особенно в туристическом месте, особенно в сезон.
– Эмбер!
Барменша оборачивается.
– Что думаешь? Похоже, что она расторопная?
Эмбер разводит руками:
– Ну да.
– Приходи вечером на обучение. Черный низ. Брюки. Есть черные брюки? (Кристи кивает.) Верх выдадим. В четыре, не опаздывай.
– Хорошо. – Кристи улыбается. – Супер! То есть поняла, спасибо вам большое.
– Не спеши благодарить. Сперва посмотрим на тебя. – Он кивает на руки Кристи: – Это ты прикроешь, да?
Татуировки. Плющ, переплетение цветов тянется почти через всю ее левую руку, от локтя до запястья. Первую она набила, отмечая год без алкоголя, и с тех пор добавляла каждый год по одной. Три года, три лозы.
– Разумеется, – отвечает она. – Без проблем.
Вот она уже стоит снаружи и смотрит на воду. Вдали – мол, на его конце – маяк. Перед Кристи узкая полоска пляжа. Хотя это не совсем пляж – одна мелкая галька, никакого песка. Она вспоминает бирюзовый океан Майами-Бич. Песок, нежный, как сахарная пудра. Бескрайние, бесконечные просторы песка. Тот песок был таким же бесконечным, как смена дня и ночи.
Нет, Дороти, говорит она себе. Ты больше не в Канзасе, твой домик унес ураган.
Первый порыв – написать маме, сообщить, что получила работу, что все хорошо. Пальцы зависают над экраном. Нет, она уже не напишет маме. Но хочется рассказать хоть кому-то.
Почему внук не смог прокатиться на велосипеде, когда бабушка связала ему шарф?
Она набирает:
Вот и девочка с велосипедом. Знаешь что?
 
4. Дети
 
Дождь прекратился, а дети уже битый час лазают по камням, напрочь забыв о времени. Они просто искрят энергией, неизбежные дорожные ссоры начисто забыты. (Эбигейл якобы зажала Клэр на среднем сиденье, потому что задний ряд, где обычно сидит Клэр, сложен, чтобы уместить все их летнее барахло. А запах, когда Мэтти снял кроссовки! Просто тошнит. Все в наушниках, через наушники слышна музыка, и чужая музыка никому не нравится.)
Они говорят о тысяче вещей, которыми надо заняться, пока они здесь. А они здесь на все лето. На все лето: блаженная вечность. В Смотровой башне им нравится все. Никто, даже Мэтти, особо не скучает по Бруклину, где лето неживое и беспощадное, а воздух в июле давит.
Они нанизывают свои желания одно на другое, как бусины на нитку. Клэр хочет сплавиться на байдарке до самой роклендской гавани, и Мэтти с Эбигейл воздерживаются от комментариев – они знают, что Клэр это не по силам, но первый день каникул на всех влияет благотворно. Мэтти собирается есть хот-доги из «Вассес» минимум два раза в неделю, а Эбигейл хочет посмотреть на черно-белых коров с фермы Олдермир в Рокпорте. Она говорит, что обязана погладить коровку. Что, разумеется, запрещено.
К обеду их так и не позвали. Часов ни у кого нет, а гаджеты остались в рюкзаках на заднем сиденье. То и дело до валунов долетают обрывки взрослого застолья: смех мамы, громкий, даже немного грозный голос соседа, мистера Миллера. Ужин в Смотровой башне строго в шесть, а коктейльный час – в полпятого. И это единственное, что как-то упорядочивает дни в штате Мэн, драгоценные дни без расписания. Мысль о них – об этих днях, которых куда больше, чем в прошлые годы! – вселяет в каждого особую радость.
Первой странный предмет замечает Клэр. Она как раз думала о сырной тарелке, которую часто подают с коктейлями. Может, пройти по камням обратно, проверить? Зависит от того, какие на этот раз подадут крекеры. Здесь детям не позволено лазать по шкафам и кусочничать, как в Бруклине, и, казалось бы, ничего хорошего в такой строгости нет, но в каком-то смысле у нее есть свои плюсы. Куда интересней не знать, что в шкафу, чем знать. Клэр вспоминает маленькие маринованные луковки, которые втихаря брала с коктейльного подноса, и, осторожно ступая по скользким камням, баламутит воду найденной палкой. Она представляет себя Перси Джексоном, управляющим водной стихией, и вдруг ее взгляд падает на что-то в воде – там, куда не дотянуться палкой…
Мэтти стоит поодаль, думая о дедушке. Мама все им подробно объяснила. Даже зашла в интернет и показала изображения: здорового мозга и с Альцгеймером. Второй мозг – странного цвета, сморщенный, почти коричневый. Мэтти не может забыть их, выкинуть из головы. Стоит только подумать об этом, вообразить, что происходит в черепах у людей, пока они просто занимаются своими делами, как накатывает тошнота. В то же время знать такие подробности – это по-взрослому и даже круто.
Мама показала картинки всем, никого не пощадила, даже Клэр. Папа был категорически против, говорил, Клэр слишком маленькая, чтобы рассматривать человеческие мозги, на что Клэр сказала, задыхаясь от волнения:
– Но я хочу посмотреть!
– Они должны понять, почему он не такой, как прежде, – отвечала мама. – Будет совсем не страшно, если мы им все объясним с научной точки зрения.
– Вообще-то будет еще страшнее, – настаивал папа, хмурясь.
Мама продолжила смотреть в экран, закусив губу, и папа ушел в свой маленький кабинет, громко хлопнув дверью, словно поставив восклицательный знак.
Мэтти не понимает, почему внутри бугорков и извилин здорового мозга воспоминания сохраняются, а в нездоровом куда-то исчезают. Мама сказала, что иногда дедушка будет их узнавать, так что можно болтать с ним о чем угодно, а иногда он не сможет вспомнить ни собственного имени, ни того, что когда-то вел в суде самые громкие дела целого штата. Хорошие дни и плохие дни, так она это назвала.
От этих мыслей его отрывает вопль Клэр – она кричит, что в воде что-то есть. У Мэтти сводит живот, будто внутри сжимается кулак. Наверное, это страх. Но Мэтти не отдает себе в этом отчета.
Эбигейл хватает смелости зайти в воду по колено, хотя в июне вода ледяная, а чтобы добрести до песчаного дна, надо сперва потерпеть мелкую колючую гальку – нежные после зимы ноги огрубеют только дней через пять.
  
– Посмотри, что там, Эбигейл, – командует Мэтти, чтобы показать, что он за главного, хотя ни капельки не чувствует себя главным. – Думаю, нет там ничего. Ты же знаешь Клэр.