В этот раз по-настоящему
Отстреливаюсь быстрым ответом, обещая рассказать все, когда мы снова созвонимся, и открываю дрожащими пальцами папку «Входящие». Во рту пересохло. Я едва могу сглотнуть.
Внутри как минимум двадцать новых писем от журналистов и писателей из самых разных медиа: одни просят об интервью, другие запрашивают эксклюзивный материал (в том числе парочку селфи). Я воображаю, как позирую, обнимая одной рукой воздух или картонную фигуру кого-то из этих кей-поп айдолов, и к горлу подступает комок.
Но поток оповещений не прекращается. Несколько человек отправили мне ссылки на статьи, вдохновленные моим эссе. «История первой любви, о которой не прекращают говорить: нежность в эпоху цинизма», – гласил один заголовок. Другой журналист связал «удивительный успех» моего эссе с возрождением любовного романа, а также с «нарастающей разочарованностью» моего поколения дейтинговыми приложениями вроде «Тиндера». Еще один умудрился притянуть в свой материал мою расовую принадлежность, заявляя, что все это может быть заговором китайского правительства с целью «смягчить имидж быстро развивающейся тоталитарной сверхдержавы».
Вопреки ужасу, бурлящему в животе, с губ срывается истерический смех – я ничего не могу с собой поделать. Безусловно, это самая нелепая вещь, которая когда-либо случалась со мной. И наверняка которая когда-либо случится со мной.
Но затем с негромким звоном приходит очередное уведомление, и при взгляде на поле «отправитель» мой смех сменяется изумлением.
Глава четвертая
Дорогая Элиза,
Меня зовут Сара Диаз.
Вчера вечером я получила огромное удовольствие, читая твое нашумевшее эссе «Любовь и прочие сакральные вещицы», и обнаружила, что чрезвычайно тронута твоей историей (что редкость для циника вроде меня). Временами я громко смеялась; временами мне хотелось плакать, в наилучшем смысле этого слова. Все это означает вот что: думаю, ты очень талантлива, и я бы с радостью хотела предложить тебе вакансию в нашем «Крейнсвифт».
Это будет оплачиваемая стажировка сроком на шесть месяцев, и по завершении работы, если ты согласишься, я с удовольствием напишу тебе рекомендательное письмо…
В машине по пути домой я в сотый, наверно, раз перечитываю это письмо, дыхание перехватывает.
«Крейнсвифт».
Мне страшно, что, если я выдохну, слова на экране растворятся. Люди из «Крейнсвифта» пришлют еще одно письмо, извинятся за поспешные выводы и скажут, что еще раз перечитали эссе и осознали, насколько были неправы.
Потому что это… все, чего я хотела в этой жизни! Нет, не так, я даже не осознавала, что хотела этого, потому что не смела и мечтать пройти стажировку в журнале, с которого начиналась карьера многих всемирно известных писателей.
А Сара Диаз – один из лучших авторов «Крейнсвифта». Возможно, один из лучших современных журналистов, которых я знаю. С блокнотом, под завязку заполненным цитатами из статей Диаз и моими комментариями к ним, я не расставалась, кочуя из города в город. Два года назад она выставила на какой-то аукцион тридцатиминутный персональный мастер-класс, и победитель заплатил за эту честь пять с лишним тысяч. Вот как большинство начинающих журналистов жаждут ее отзывов!
Если она действительно хочет, чтобы я работала на нее – работала с ней, – то как можно сказать «нет»?
Однако как быть с моими выдуманными отношениями, если я скажу «да»?
– Цзе [7], а почему в школе говорят, что у тебя есть парень?
Я резко поднимаю голову.
Эмили с любопытством следит за мной с другого конца сиденья. В данный момент в машине только мы и водитель, занятый прослушиванием своей любимой радиостанции, транслирующей записи пекинской оперы.
Хвала небесам! Не знаю, как бы я отпиралась, будь здесь Ма или Ба.
– Не знаю, – со смехом говорю я ей, пытаясь отшутиться. – Не слушай их.
– Но у тебя же есть парень? – настаивает Эмили, распахнув глаза шире.
– Это… не твое дело.
Зря я так сказала. Эмили отстегивает ремень безопасности и придвигается ближе, наплевав на мои протесты.
– Очень даже мое, – говорит она, выпрямляясь, чтобы казаться выше и солиднее. – Я твоя сестра. Ты обязана мне рассказать.
– Ты еще ребенок.
Она бросает на меня взгляд, полный негодования.
– Мне уже десять!
Я невольно фыркаю.
– Аргумент не принят. И кстати, тебе девять.
– Мне исполнится десять меньше чем через полгода, – спорит она голосом, граничащим с нытьем. – Это одно и то же.
– Что не меняет того факта, что я старше тебя.
Она замолкает, но я знаю, что разговор не окончен. Сестренка просто берет паузу, чтобы придумать хороший довод, в этом смысле мы обе похожи на Ма.
Я раздумываю тоже – о том, как мне теперь выкрутиться, какую легенду придумать. Спасает, что Эмили не разрешат пользоваться соцсетями, пока ей не стукнет тринадцать, поэтому она не может знать деталей моего эссе. Но в школе продолжат болтать…
Я откидываюсь на мягком кожаном сиденье и закрываю глаза, чувствуя, как от стресса начинает болеть голова.
Когда я снова их открываю, Эмили достает из ранца коробочку глазированных палочек со вкусом зеленого чая, на ее лице предвкушение блаженства.
– Что? – говорю я.
– Ничего. – Но теперь она улыбается. Опасный знак. – Просто… возможно, ты не обязана рассказывать мне, но тебе придется рассказать Ма и Ба, так ведь?
Мой пульс подскакивает.
– Эмили, даже не смей…
– Тогда просто ответь на вопрос, – наседает она, вскрывая упаковку. – Я сохраню это в тайне. Клянусь!
Я сжимаю челюсти, просчитывая следующий шаг. По сути, варианта два: подкуп или шантаж. Затем взгляд падает на палочки «Поки» в ее руке.
«Идеально».
– Я все расскажу, когда буду готова, – говорю я. Сестренка открывает рот, чтобы возразить, но я продолжаю громче: – А до тех пор ты должна пообещать, что ни слова не скажешь об этом родителям. Если сдержишь обещание, куплю тебе десять «Поки».
Она замирает с полуоткрытым ртом. Если и существует в этом мире что-то, ради чего Эмили охотно пойдет на сговор, так это еда.
– Ладно, – выдавливает она в конце концов, и я испускаю тихий вздох облегчения. По крайней мере, одним поводом для беспокойства меньше. Временно. Затем Эмили скрещивает руки на груди, выпячивая вперед подбородок. – Но я хочу пятнадцать коробочек, и еще я хочу те, что со вкусом Oreo и сливок.
Я хмурюсь.
– Получишь тринадцать. С Oreo и сливками – только если такие будут, а если нет – с темным шоколадом. Сделка заключена.
Увидев счастливый блеск в ее глазах, я понимаю, что сестричка спланировала это заранее, – она изначально хотела двенадцать или тринадцать. Придется быть осторожнее с ней, когда она подрастет. Она уже перенимает кое-какие из маминых переговорных тактик.
Не уверенная, раздражаться мне или впечатляться, я протягиваю ладонь.
– Хм… ты собираешься пожать мне руку? – спрашивает Эмили.
– Нет. Я прошу палочку, я не пообедала. – Как по команде, мой желудок урчит. Какими бы вкусными ни были жоуцзямо, в итоге я осилила всего пару кусочков. Получив письмо от Сары Диаз, я была слишком ошарашена, чтобы съесть что-то еще. От осознания шанса, которому под силу изменить ход всей моей карьеры – всей моей жизни. При одной лишь мысли об этом у меня слегка кружится голова даже сейчас.
– Это не моя вина, – протестует Эмили, прижимая коробочку с печеньем к груди. Но затем неохотно протягивает мне три палочки.
– Спасибо, малыш. – Я ухмыляюсь, и она корчит мне рожу – терпеть не может, когда ее так называют.
До конца поездки мы обе молчим: Эмили – потому, что ест, а я – потому, что пробую набросать ответ «Крейнсвифту». Наконец, после нескольких попыток я убираю телефон обратно в карман, так и не отправив письмо.
Я не знаю, что мне написать. В этом и проблема. Я даже не знаю, в чем суть этой стажировки и каковы будут последствия, если в моей истории найдут несостыковки.