В этот раз по-настоящему

Мистер Ли наклоняется вперед.
– Прости, что?
– Ничего. – Я мотаю головой. Улыбаюсь. – Ничего.
Краткая пауза.
– Ну, раз уж мы говорим о жизни Элизы… – деликатно и робко говорит мистер Ли (кажется, я знаю, что за этим последует). – Я правда тревожусь, что ей нелегко… освоиться.
У меня перехватывает дыхание.
Вот. Вот поэтому я ненавижу родительские собрания.
– Освоиться, – нахмурившись, медленно повторяет Ма, хоть и не выглядит особо удивленной. Просто грустной.
  
– Похоже, она пока не нашла общий язык ни с кем из класса, – уточняет мистер Ли. Ребята, ведущие разговор на трех языках, выбирают именно этот момент, чтобы разразиться громким смехом; звук отражается от всех четырех стен. Мистер Ли повышает голос, почти выкрикивая: – То есть меня правда беспокоит, что у нее до сих пор нет друзей здесь.
К несчастью для меня, на середине его фразы уровень шума вновь снижается.
Разумеется, все слышат все до последнего слова. Повисает неловкая пауза. Около тридцати пар глаз прожигают дыры в моем черепе. Мое лицо вспыхивает.
Встаю с места, мысленно морщась, когда ножки стула со скрипом царапают полированный пол, и что-то мямлю насчет того, что мне нужно в туалет.
И как можно быстрее сматываюсь оттуда.
В свое оправдание скажу, что обычно я довольно хорошо – можно сказать мастерски – владею своими чувствами и могу отключаться от всего, но иногда меня настигает оно: это ужасное, сокрушительное ощущение неправильности, чужеродности. Без разницы, единственный ли я ребенок-азиат в элитной женской католической школе в Лондоне или единственный новичок в крохотном классе выпускников китайской международной школы. Порой мне кажется, что так и проведу остаток своей жизни. Одна.
Иногда я думаю, что одиночество – моя настройка по умолчанию.
К счастью, полутемный коридор кампуса пуст. Я забиваюсь в самый дальний угол, сползаю по стене вниз и достаю смартфон. В течение минуты бездумно листаю ленту соцсетей. Перебираю пальцами фенечку из грубых нитей, повязанную вокруг запястья, – подарок Зои, – позволяя ей успокоить меня.
«Все будет хорошо».
Затем открываю сайт «Крейнсвифта».
Я открыла его для себя пару лет назад, взяв одну из листовок на лондонском вокзале, и с тех пор читаю его регулярно. Большим количеством читателей он похвастаться не может, зато качеством редакционных материалов и репутацией – вполне. В принципе, все, кому когда-либо посчастливилось опубликовать свои статьи в «Крейнсвифт», достигли успеха, о котором можно только мечтать: премии в области журналистики, престижные нью-йоркские стипендии для авторов публицистики, международное признание. И все благодаря словам – элегантным и глубоким.
Писательство меня по-настоящему трогает. Красивая фраза способна проникнуть под кожу и вызвать душевный отклик, подобно отрывку музыкального произведения или сцене фильма. Хорошо продуманная история способна заставить меня смеяться, затаить дыхание или плакать.
Вчитываюсь в одно из недавних эссе, опубликованных под знакомым светящимся синим баннером сайта. Оно о соединении родственных душ, которым посчастливилось повстречаться в самых неожиданных местах. Через пару предложений ощущаю, как оцепенение, сковавшее мои плечи отступает, а напряжение в теле уходит…
Со скрипом открывается дверь аудитории, выпуская шум, доносящийся изнутри.
Я замираю и, прищурившись, всматриваюсь. Выходит Кэз Сонг. Один. Взгляд его скользит мимо, как будто я вообще не здесь. Кэз выглядит расстроенным.
– …все тебя ждут, – говорит он. Между его бровей залегла тень, голос неожиданно резкий. Он всегда казался мне манекеном, сошедшим прямо с обложки журнала: глянцевый, отретушированный и холодный. Но прямо сейчас он возбужденно расхаживает по кругу, его шаги такие легкие, что почти не издают звуков. – Это встреча с родителями. Я не могу прийти на нее один.
На мгновение я решаю, что Кэз разговаривает сам с собой или тренирует какую-то странную актерскую технику, но затем слышу приглушенный женский голос, доносящийся из динамиков его телефона:
– Знаю, знаю, но я сейчас очень нужна пациенту. Не мог бы ты сказать учителю, что в больнице кое-что случилось? Хао эрцзы, тинхуа. – «Хороший ребенок. Слушайся». – Возможно, мы сумеем перенести встречу на следующую неделю – как было в прошлый раз, помнишь?
Я наблюдаю, как Кэз делает вдох. И выдох. Когда он заговаривает снова, голос его удивительно спокоен.
– Все в порядке, мам. Я… скажу им. Уверен, они поймут.
– Хао эрцзы, – снова говорит женщина, и даже с такого расстояния мне слышен шум на заднем плане. Лязганье металла. Сигналы больничного монитора. – Ах да, кстати – что они сказали про заявки в колледж?
Заявки.
Я прокручиваю в голове услышанное. Для меня это новость. Я-то думала, что такие как Кэз не учатся в колледже, они строят актерскую карьеру.
Но в этот самый момент наша Восходящая-Звезда потирает челюсть и говорит:
– Все… в порядке. Они говорят, что если я напишу действительно впечатляющее вступительное эссе, это сможет компенсировать мои оценки и посещаемость…
Из динамиков доносится вздох.
– Что я говорила, а? Сначала оценки, в первую очередь оценки. Думаешь, приемную комиссию колледжа заинтересует, что ты сыграл главную роль в школьном театре? Думаешь, они вообще знают каких-нибудь азиатских звезд кроме Джеки Чана? – Прежде чем Кэз успевает ответить, его мать снова вздыхает. – Ладно, проехали. Теперь уже слишком поздно. Просто сосредоточься на эссе – ты же почти закончил, да?
Может, мне так показалось из-за тусклого света в коридоре, но я уверена, что вижу, как Кэз морщится.
– Вроде того.
– Что значит «вроде того»?
– Я… – Он стискивает зубы. – Мне еще нужно продумать, составить план и… написать его. Но я справлюсь, – быстро добавляет он. – Обещаю. Правда, мам. Я тебя не подведу.
Следует долгое молчание.
– Хорошо. Ладно, мне пора, меня зовет пациент, но скоро поговорим, ладно? И обязательно сосредоточься на эссе. Если ты отнесешься к нему хоть вполовину так же серьезно, как к запоминанию сценариев, тогда…
– Я понял, мам.
Что-то вроде тревоги на мгновение искажает его черты, когда он завершает звонок.
Затем, развернувшись, чтобы уйти, он замечает меня, сидящую на корточках в сумраке коридора, и ловит мой взгляд второй раз за этот день.
– Ох, – говорит он.
В то же самое время я встаю и выдаю:
– Извини!
Мы продолжаем, перебивая друг друга:
– Я не видел…
– Честно, я не пыталась…
– Это круто…
– Мне как раз нужно идти в…
– Ты же Элиза, верно? Элиза Линь?
– Да, – говорю я медленно и даже сама слышу настороженность в собственном голосе. – А что?
Он приподнимает одну бровь, следы тревоги уже начисто исчезли с его лица. Как-то подозрительно быстро – может, у меня галлюцинации?
– Ничего. Просто стараюсь быть дружелюбным.
Безобидный ответ. Вполне разумный.
И все же…
У нее до сих пор нет друзей здесь.
– Ты… слышал, что сказал мистер Ли? – Жалею в ту же секунду, как только эти слова слетают с моих губ. Хочется стереть это мгновение. Есть определенные вещи, о которых лучше не упоминать, даже если оба собеседника в курсе проблемы. Например, прыщи. Или классный руководитель, заявляющий перед всеми, что у тебя нет друзей.
Тот факт, что новые друзья мне, вообще-то, не нужны, ни на что не влияет.
На секунду Кэз задумывается. Прислоняется к ближайшей стене, так что оказывается ко мне вполоборота.
– Ага, – признает он. – Слышал.
– Надо же!
– Что?
Я издаю неловкий смешок.
– Думала, ты соврешь. Ну, знаешь. Чтобы пощадить мои чувства, или что-то в этом роде…
  
Вместо того чтобы продолжить тему, он наклоняет голову и настороженно спрашивает:
– Слышала, как я говорил по телефону?
– Нет, – отвечаю я, не подумав, но тут же начинаю мямлить: – Ну почти…
– Очень мило, что ты пытаешься пощадить мои чувства, – говорит он. В его голосе столько иронии, что мне хочется испариться на месте.